Бабариха уперла руки в крутые бока:

— Да наш батюшка поздоровее любого богатыря будет. А пояс ему вяжу для ентой… прохилактики. Действо такое целебное, хреки постоянно поминают. Вот, к примеру, нападет какой-нибудь глупый ворог на наши границы, отправится царь-батюшка на войну, да приляжет отдохнуть на сырой земле. Тут-то к нему хвороба и потянется, чтоб скрючить в загогулину, а шерсть собачья ее не пустит. Загрызет да выплюнет. Потому как в ней сила зверя остается.

— Мудра ты, бабка! — протянула Повариха.

— А то ж! — приосанилась старуха. — С самых низов в люди выбилась, теперь в почете живу да в уважении: личная царева носочница, не хухры-мухры!

Вдруг она снова нахмурилась:

— А чегой-то я с вами лясы точу? Ну-ка, признавайтесь, почто в чужой дом пробрались да всё вверх дном перевернули?

— Ты, бабка, воздух-то зря не сотрясай, — прищурилась Ткачиха. — Лучше б спасибо сказала, что столько всякой всячины в твою халупу приволокли. А короб с шерстью сам Салтан опрокинул, когда на огонек к нам заглядывал, чуть ноги свои высокородные не переломал. Аккуратнее, бабуля, надо имущество расставлять!

Опешившая от такой наглости Бабариха едва не поперхнулась готовыми сорваться с языка словами. Повариха тут же подскочила и предупредительно постучала ее по спинке:

— Ты не кипятись, бабуся, лучше послушай, какое счастье на тебя свалилось. Видишь весь этот бардак?

Бабариха окинула взглядом громоздящиеся вокруг горы провизии и штабеля полотна.

— Минут через пять сюда явятся государевы грузчики и начнут таскать всё это добро во богаты палаты, на царский пир по случаю скоропалительной женитьбы. И мы, Ткачиха с Поварихой, будем восседать рядом с невестой, так как приходимся ей родными сестрицами. А теперь внимание: у тебя, драгоценнейшая, имеется шанс из царевых носочниц — или как уж ты там называешься? — переквалифицироваться в цареву тещу.

— Батюшки-светы! — ахнула Бабариха. — Да как же такое возможно?

— Видишь ли, — откликнулась Ткачиха, — царя-батюшку и прочих его охламонов заинтересует маленький вопросик: откуда мы, такие расчудесные, с младой царицей во главе, появились в вашем царстве-государстве? И почему раньше никто понятия не имел о наших выдающихся талантах и неземной красоте?

— И почему же? — полюбопытствовала Бабариха, деловито почесав бородавку.

— А вот это, бабуля, тебя совершенно не должно волновать. Твоя задача — пустить крупную слезу и прохлюпать поубедительнее: дескать, это дочери мои единоутробные, уволок их во младенчестве волк-оборотень, вместе с трехспальной колыбелькой. Да только сжалилась волшебница… как ее там… ну, сама придумаешь, ты местный фольклор лучше знаешь. Вырастила их в тепле и довольствии, а они, курицы сентиментальные, покинули чудесный чертог, чтобы повиснуть на шее у своей дорогой мамаши. То есть у тебя. Усекла?

Бабариха в раздумье заглянула в ближайшую кадку. Подцепила пальцем немного салата оливье. Пожевала. Скривилась.

— Нет, голубушки. Втемную не играю. Выкладывайте всю правду-матушку. Что за нечисть свалилась на мою седую голову? И какую пакость вы замыслили сотворить с нашим государем?

— Бабка, не выкаблучивайся, времени нет, — фыркнула Сонька-Повариха.

— Ты как с пожилой женщиной разговариваешь? Сейчас окачу святой водой, посмотрим, что запоешь! — Бабариха ловко юркнула в уголок и быстро-быстро закрестилась на образа, поглядывая, не скукожит ли от ее священнодействий нахальных девиц.

— Эй, красавицы! Встречайте гостей! — разнесся по дому богатырский стук, и в горницу стали один за другим втискиваться царевы молодцы.

— А, ребятки, наконец-то! — засуетилась Повариха. — Забирайте сначала вот эти ведерки, только не опрокиньте, они слабо закрыты!

Бабариха присела на лавку, наблюдая за кипящей вокруг суетой и задумчиво теребя свою бородавку. Царева теща… Что ж, звучит заманчиво!

— Ну, девица красная, готовься, сейчас сватов к твоей родительнице стану засылать, — говорил Салтан Соньке, умильно поигрывая кончиком ее фальшивой косы.

— Да чего время терять? Я тебе и так скажу, что родительница моя рада до помутнения мозгов.

— Негоже нарушать традиции, всё должно быть чин по чину, — нахмурился царь.

— Во бюрократ! Покаты будешь носиться со своими традициями, все гамбургеры протухнут. А без калорийного питания, уж извини, никакого богатыря у меня не получится.

— А мы лебедя зажарим, — предложил подрастерявший уверенность государь.

— Сравнил лебедя с бигмаком! — фыркнула Сонька. — И не надейся. Зря, что ли, моя сестрица столько трудов на этот пир положила?

— Ну, хорошо, хорошо, — сдался Салтан. — Сватовство мы опустим. Велю сразу баню топить да девок созывать.

— Зачем баню? — удивилась Сонька. — Уж гигиену-то я всегда соблюдаю!

— Э… — растерялся Салтан. — Какой же девишник без бани? Подружки тебя попарят, песни жалостные попоют, косу в последний раз по-девичьи заплетут, поплачешь всласть…

— Вот еще, глупости! Я не истеричка, чтоб на пустом месте слезы лить. — Сонька внимательно взглянула на жениха. — Слушай, Салташ, к чему все эти формальности? Давай объявим, что решили жить в гражданском браке, да пойдем более приятными вещами заниматься… — Она обвила рукой царскую шею и игриво взъерошила окладистую бороду. Салтан зажмурился от удовольствия: