Свеча потухла как раз в тот момент, когда Арианна думала о злых духах, поэтому она едва удержалась от крика.

Потом, ощутив на плечах дуновение сквозняка, она усмехнулась своей наивной вере во всякую чепуху.

Однако улыбка померкла на губах, когда спальню заполнила музыка.

Как и всякий ребенок-кимреянин, Арианна была вскормлена музыкой лиры, как материнским молоком, вот только эту музыку никак не могла извлекать из инструмента человеческая рука. Звучные аккорды, напоминающие отдаленный перезвон колоколов, взмывали, нарастали и опадали волной, рассыпаясь водопадом хрустального звона. Мелодия была чистой, как вода горного ключа, как пластинка первого льда над озерным мелководьем. Она была такой отточенной и изящной, что казалась почти видимой.

И Арианна увидела музыку. Трехцветные ленты: синяя, фиолетовая и пурпурная — взметнулись перед ней в воздух. Мерцающая, дрожащая радуга, хрупкая на ощупь, сплеталась и трепетала, словно невидимые руки ткали из нее прекрасный гобелен мелодии. Рождаясь, эта волшебная ткань обвивала Арианну, касалась кожи ласково, как руки любовника. Она чувствовала себя полностью открытой для музыки, словно ее разом и нежили, и брали силой.

Она простерла руки, чтобы коснуться красок звука, и достигла их, но пальцы прошли насквозь, как бы погрузившись в переливающийся туман. Цвета продолжали меняться, сплетаться в ткань и рассыпаться снова. Слезы навернулись Арианне на глаза, потому что музыка была прекрасна до боли.

Невидимый бард трогал струны неспешно, меланхолически, создавая невыразимо печальные созвучия. Перезвон затих, звуки растаяли предостерегающим шепотом. Ленты сапфирово-синего тумана еще мгновение были видны Арианне, потом рассеялись и они, словно сам призрак умершей музыки.

— Талиазин?.. — робко прошептала Арианна, не ожидая ответа, потому что музыка шла не из-за двери и даже не из какого-то угла комнаты. Она рождалась там, откуда приходили видения: извне, где не было ни пространства, ни времени. Кто-то мог играть эту мелодию сотни лет назад... или ей еще предстояло родиться столетия спустя.

А потом, когда Арианна уже была уверена, что музыка навсегда вернулась туда, где родилась, прекрасный голос запел:

Дева жила среди озера вод, Станом гибка, как лоза, Нежен и трепетен был ее рот. Царственно горд головы поворот, Зелены были глаза...

На этот раз песня струилась через комнату, как река серебра. Арианна могла чувствовать ее расплавленные, раскаленные воды; они обжигали ее. Бард не просто пел — он на глазах создавал и озеро, в котором жила дева, и рыцаря, который явился взять её тело, но не захотел взамен отдать свою любовь.

Сказание было и прекрасным, и невыразимо печальным, заставляя улыбаться сквозь слезы. И вдруг Арианна оказалась прямо внутри него, внутри песни, и было это не менее реально, чем ее последние видения. Она вдохнула густой запах ила и ярко-зеленой ряски, обрамляющей берега озера. Она услышала воронье карканье, ощутила влажный, теплый летний ветер. Она была теперь девой, поднявшейся из глубин безмятежной серебряной чаши озерной воды, и была она нагой, окутанной прядями волос цвета соболиного меха, сквозь которые опалово мерцала ее влажная от воды кожа. Грудь ее дышала спокойно, белая и прекрасная, с твердыми темными вершинками сосков. Она выбралась по мелководью на берег, где стоял рыцарь, чьи широкие плечи постепенно заслонили от нее небо. Латы его отражали лунный свет, тускло-черные и при этом сияющие, словно он стоял в ореоле света. Арианна протянула руки, маня его, чувствуя влагу слез на своих щеках. Она жаждала, жаждала отчаянно, с тоской.

— О нет, не нужно! — прошептала Арианна настоящая, заранее зная, что боль придет, что она неизбежна.

Ее крик спугнул и озеро, и рыцаря, и она осталась среди реки звука, среди слов, которые рассказывали об отказе рыцаря и клятве девы озера.

Буду владеть я, о дева, тобой,

Буду я ласков и строг,

Но в моем сердце, клянусь я душой,

Будут, как прежде, лишь конь вороной, Славный король мой и Бог.

Значит, тебе не владеть никогда, Нет, не владеть тебе мной!

Клятву мою пусть услышут вода, Самая яркая в небе звезда, Месяц и воздух ночной:

Ныне стоит между нами стеной,

Рыцарь, лишь гордость твоя.

Ты приходи ко мне пеший, нагой,

С сердцем в ладонях, с открытой душой -

И завоюешь меня.

Так же внезапно, как и началась, музыка отзвучала. Арианна ждала долго, затаив дыхание, в надежде услышать еще хоть аккорд, хоть несколько слов. Но серебряная река истончилась в ручеек, чтобы скоро исчезнуть вовсе. Наступившая тишина была спокойной тишиной спящего строения.

Свеча снова вспыхнула рядом с кроватью. Пламя казалось болезненно ярким для глаз после недавнего почти полного мрака.

Арианна вздрогнула и вцепилась одной рукой в покрывало, другой зажимая рот, чтобы не вскрикнуть. Сердце билось болезненно часто. Она осела в подушки, ожидая, пока оно хоть немного успокоится. И во время этого напряженного ожидания она поняла, что все увиденное и услышанное было сном, не более того. Догадка принесла с собой облегчение, но все пережитое и прочувствованное во время сна по-прежнему оставалось с ней: гулкая пустота в сердце, постепенно, заполняемая тоской.