Шрифт:
– Одумайся, княже, – в молитвенном жесте, сделав лодочкой руки и протягивая их просительно к Константину, воззвал к нему еще раз отец Николай. Минька и Вячеслав молчали.
– Я уже думал, – коротко ответил князь. Он слегка отхлебнул из кубка и продолжил: – Не забудь, отче, что в той официальной истории не было нас. В той истории, которая произошла, Ярослав не испытывал мук позора, оттого что разбил его наголову под Коломной какой-то вшивый рязанский князек, да еще тезка его старшего брата. И он не испытал боли от гибели сразу трех своих родных братьев. И на Рязань он никогда больше не ходил, а сейчас придет. И учитывая все это, да еще представив, что мы все-таки грохнем у Александра его отца в одной из битв, пусть позднее, когда произойдет долгожданное зачатие его второго сына…
– А первый кто? – не утерпел Минька.
– Федор, – коротко ответил Константин. – Но он умрет совсем юным, еще до Александровых побед, – и, снова повернув голову к отцу Николаю, продолжил: – Так вот, представив все это, я больше чем уверен, что даже если княжича назвать Александром, он уже будет совсем не тем великим героем и святым. И еще одно. Откуда тебе, отче, известно, что тот же княжич Василько, о котором, несмотря на его молодость, так хорошо отзывались летописцы, будет хуже, чем неродившийся Александр.
– А кто это? – дернул за руку Вячеслава Минька.
– Это у-у, очень большой человек, – так же тихо ответил ему воевода.
Услышав их шепот, Константин на секунду отвлекся и пояснил хмуро:
– Это старший сын моего тезки – великого владимирско-суздальского князя Константина. В двадцать девять лет он был взят монголами в плен после битвы на реке Сити. На уговоры Батыя не поддался, в войско к нему не вступил, и тогда его умертвили.
Князь вновь повернулся к священнику и продолжил:
– А взять второго сына Константина – Всеволода. Он ведь тоже погиб совсем молодым на реке Сити вместе со своим бездарным дядей – князем Юрием. В живых после орд Батыя остались лишь потомки Ярослава и он сам – родоначальник клана. Кстати, брату Юрию он не дал ни одного ратника в помощь против татар. Ни одного, – повторил он увесисто и для полного понимания всей подлости Ярослава добавил: – И это родному брату. Он воинственный – бесспорно. Но честолюбив беспредельно, равно как и подавляющее большинство его потомков. А о том, что он по своему характеру самый худший изо всех Всеволодовичей, говорит одно то, что уже сейчас, хотя ему нет и тридцати, его руки по локоть в крови невинных новгородцев.
– Восстание в Новгороде подавлял? – уточнил Славка. – Так это не в счет. Это наведение порядка в городе, а стало быть, необходимость. Ты же сам князь – понимать должен.
– Про наведение порядка я все понимаю, Слава. Порою и впрямь очень полезно вздернуть на виселицу парочку горлопанов, чтобы утихомирить всю остальную толпу и не допустить лишней крови. Но что касаемо Ярослава, так он не порядок наводил. Он в Новгороде Великом людей голодом морил, обозы с хлебом туда не пропуская. Обиделся, видишь ли, на горожан. Да и потом, когда его Константин с Мстиславом разбили, прибежал к себе, в Переяславль-Залесский, и первым же делом всех мирных новгородцев и смолян, что в его Переяславле в ту пору были, приказал бросить в погреба и тесные избы, в которых несчастные и погибли.
– За что? – не понял Минька, оторопело захлопав ресницами.
– А ни за что, – Константин пожал плечами. – Скорее всего, он просто зло свое срывал. Битву-то он продул начисто.
– И многих он вот так-то умертвил? – печально спросил священник.
– Изрядно. Точно не помню, но с сотню наберется [113] .
Отец Николай с печальным вздохом перекрестился, но не замолчал, вопреки ожиданию Константина, противопоставив из своего арсенала последний аргумент:
113
У Н. И. Костомарова, который с симпатией относился к князю Ярославу, так что его вряд ли можно упрекнуть в клевете, этот эпизод описывается следующим образом: «В порыве досады он приказал перековать всех новгородцев и смольнян, какие только были в городе по торговым и другим делам. Новгородцев велел он бросить в погреба и тесные избы; их было человек полтораста и многие из них задохлись; пятнадцать человек смольнян держали в заключении особо и они все остались живы…» (Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Т. 1).
– Сказано Христом: «Не судите, да не судимы будете» [114] . Тебя, вон, тоже многие до сих пор обвиняют в пролитой крови родных и двоюродных братьев, а ведь это неправда.
– Но я сам это всегда отрицал, а Ярослав – нет. И потом, я его вовсе не сужу. Господь ему судья. Просто это к тому, что нам неведомо, кто стал бы лучшим вариантом для Руси – потомки Ярослава или потомки Константина.
– Рязанского, – тихонечко шепнул Вячеслав Миньке так, чтобы не услышал отец Николай, и подмигнул, приложив к губам палец, призывая товарища сдержать эмоции.
114
Мф., 7:1.
Но священник, по наитию, сам задал этот же вопрос:
– Уж не своего ли сына Святослава жаждешь ты посадить на Руси великим князем?
– Честно? – уточнил Константин.
– Только так, иначе и говорить не надо.
– Не знаю, кто им будет, – сознался Константин. – Да оно и не важно. Пусть время покажет, лишь бы им был и впрямь самый лучший и самый достойный. Тут гораздо важнее другое – его титул. Сам видишь, отче, как князья ныне грызутся за власть. Поэтому лучший уже не должен именоваться великим. Я считаю, что когда Батый придет на Русь – ею должен править царь.