– А его прапраправнук святой Дмитрий Донской? – возвысил голос отец Николай. – И ему ведь тоже смерть придет, хоть он еще не рожден.

Затянувшуюся паузу первым нарушил Вячеслав.

– А почему вы, отец Николай, решили, что в шатре непременно Невский будет? – озадаченно спросил Вячеслав, не понимая, из-за чего заново разгорелся сыр-бор вокруг, казалось бы, давно решенного дела. – И потом, если мне память не изменяет, он же сейчас вообще салага. Кто его на войну с собой потащит? А уж Дмитрий Донской и вовсе из другой оперы.

– Иной салага… – буркнул Минька недовольно, решив, что это камень в его огород, но Вячеслав, не дав ему договорить, тут же миролюбиво заметил:

– О тебе вообще речи нет. Ты у нас гений. А Невский сейчас даже не твоих лет, а самый настоящий молокосос младшего дошкольного возраста. Так что я тебя, княже, не понимаю и твоего безутешного горя разделить с тобой никак не могу.

– Он его возьмет с собой, Слава. Он его обязательно возьмет. И вообще Ярослав без него пока никуда. – Константин устало вздохнул и потянулся к своему кубку с вином. Одним махом он лихо опрокинул содержимое. Опростав кубок до дна и задумчиво разглядывая пустую посудину, он пояснил: – Не родился еще Александр. В виде сперматозоидов он пока у отца его лежит. На хранении. А батька его как раз князь Ярослав и есть.

В ответ Минька только присвистнул, а Вячеслав растерянно развел руками, не зная, чего тут сказать.

– Ты не злой, княже. Но когда он, – отец Николай указал на воеводу, – руками своих стрелков сотворит непоправимое зло для земли русской, то оно свершится от твоего имени. И как ты мыслишь, кого в этом случае станут проклинать люди?

– А когда он родится? – поинтересовался Вячеслав смущенно. – Я, конечно, понимаю, что военный человек должен знать биографии всех своих знаменитых героев-полководцев как «Отче наш…», но как раз с датой рождения именно Александра у меня маленькая запинка. Запамятовал я.

– Запамятовал, Можно подумать, что ты помнишь, когда Невская битва была или Ледовое побоище, – фыркнул Минька.

– А сам-то, сам-то, – возмутился воевода.

– Я технарь. Мне можно, – парировал Минька. – А вот тебе, вояке, стыдоба.

– А чего стыдоба-то? Я как раз знаю, – не сдавался Вячеслав.

– Ну и когда, когда? – не отставал Минька.

– Это было… э-э… – воевода посмотрел на гладкий желтоватый пол, затем перевел взгляд на окно и утвердительно кивнул головой: – Ну, точно. Все сходится. Именно тогда это и произошло.

– Когда?

– В тринадцатом веке, – невозмутимо ответил Вячеслав.

– Стало быть, так, отче, – Константин наконец отставил кубок в сторону и встал из-за стола. Он уже был готов произнести свое решение, но потом потянулся за плавающим в братине ковшиком. Неспешно зачерпнув им вина, он так же неторопливо перелил его себе в кубок и заглянул в него задумчиво, будто ожидал увидеть в нем что-то иное, а не дорогое, ценою в три гривны серебром за ведро [112] , фрязское вино.

Воспользовавшись паузой, Минька тихонько поинтересовался у отца Николая:

– А действительно, когда он родился-то?

Тот негромко произнес:

– В тысяча двести двадцатом году. Даже зачатия и то ждать надлежит более года, ибо с первого марта только начнется тысяча двести восемнадцатый год.

Услышав это, Вячеслав озадаченно почесал в затылке. Но тут раздался голос Константина. Он был негромок, но звучал ясно и отчетливо:

– Огонь, воевода, надлежит вести по княжеским шатрам, вне зависимости от того, кто в них находится. Либо Рязань падет, либо Ярослав погибнет. Выбор небольшой, сам видишь, и я его сделал.