На хорах над нами негромко играл орган. Мы помедлили в центральном проходе между рядами — наверное, каждый из нас решал, надо ли подойти к гробу, который был установлен на помосте у подножия алтаря. Я неторопливо двинулся вперед. Синтия и Карл пошли за мной.

Я подошел к полуоткрытому, драпированному флагом гробу, остановился и посмотрел на покойницу.

Лицо Энн Кемпбелл, как и сказал Кент, было умиротворенным. Ее голова, как бы обрамленная длинными волосами, покоилась на розовой атласной подушечке. Косметики на мертвой было больше, чем на живой.

Энн одели в белую вечернюю форму, какую женщины-офицеры надевают на официальные церемонии, и хорошо сделали, подумал я: белый жилет с золотым галуном и белая блузка под ним придавали ей почти девичий вид. Слева на груди у Энн были награды; сцепленные руки, куда обычно вкладывают в зависимости от конфессии крест или четки, держали эфес ее уэст-пойнтской сабли в ножнах, которая была уложена на ней.

Словом, зрелище было потрясающее: прелестное лицо, золотистые волосы, золотые галуны, медь и сталь сабли, белоснежная военная форма, розовый атлас, которым был обшит гроб.

Я постоял, склонив голову и вглядываясь в Энн Кемпбелл, совсем недолго, секунд пять, потом, как ревностный католик, сделал крестное знамение и пошел по проходу назад.

В первых двух рядах справа сидели Кемпбеллы: генерал, миссис Кемпбелл, молодой человек, чью фотографию я видел в альбоме Энн Кемпбелл — их сын, — другие члены генеральского клана, совсем юные и пожилые, все в черном и с черными повязками на рукавах, как принято среди военных.

Я избегал встречаться с ними взглядом, просто неторопливо шел и шел, пока мои спутники не поравнялись со мной.

В одном ряду мы нашли три свободных места. В том же ряду восседал майор Боуз, которого я узнал только по нагрудной карточке, с супругой. Боуз кивнул полковнику Хеллману, но тот не пожелал заметить прелюбодея и последнего болвана. Миссис Боуз оказалась, кстати сказать, привлекательной женщиной, что лишний раз доказывает: все мужчины, в сущности, — грязные свиньи.

Несмотря на то что несколько минут назад я лицезрел останки молодой женщины, настроение у меня стало улучшаться — так бывает у людей, которые сравнивают свое положение с положением менее удачливых, например, тех, у кого крупные неприятности по службе, как у Боуза, или подозреваемых в убийстве, как Кент, и вообще женатиков, а также бедных, больных, умирающих и умерших.

На кафедру взошел майор Имз в выходной зеленой форме, не облаченный в священнические одежды, и ряды стихли.

— Возлюбленные братья и сестры, — начал он, — мы собрались здесь перед ликом Господа Бога, чтобы сказать последнее «прости» сестре нашей Энн Кемпбелл...

Многие всхлипывали, утирали слезы.

— Капеллан тоже ее трахал, — шепнул я Карлу.

На этот раз челюсть у него отвисла. День обещал много интересного.

Службу продолжали молитвы, органная музыка и песнопения. Старшие офицеры — народ набожный. Это связано с их представлениями о Боге и Родине, однако они не склонны причислять себя к какому-либо определенному вероисповеданию, то есть занимают незаметную и безопасную позицию — вполне в духе их служебной биографии. Такая неопределенность дает некоторые преимущества: вы можете выбрать любой конфессиональный обряд, а то и мешанину из разных обрядов, чтобы сделать церемонию покороче. По собственному опыту знаю, что католические мессы так затягиваются, что иные старики могут загнуться от усталости.

Так или иначе, в назначенное время на кафедру поднялся полковник Фаулер произнести надгробную речь. Он выразил признательность прибывшим на церемонию родственникам, друзьям, сослуживцам и почетным гражданам Мидленда.

— В нашей профессии, — продолжал он, — чаше, чем в какой-либо другой, мы сталкиваемся с безвременной смертью молодых мужчин и женщин. Это отнюдь не значит, что мы привыкаем к смерти и сердца наши черствеют, напротив, мы еще больше ценим жизнь, ибо знаем, что армейская служба и опасна и сложна. Принося воинскую присягу, мы сознаем, что нам, может быть, придется пожертвовать жизнью, защищая Родину. Капитан Кемпбелл сознавала это, получая звание по окончании военной академии. Она сознавала это, отправляясь в зону боевых действий в Персидском заливе. Она сознавала это, поехав ночью, когда обычные люди спят, проверить караулы. Это не входило в ее прямые обязанности, но она сделала это, не дожидаясь приказаний.

Я слушал Фаулера и думал о том, что принял бы все сказанное за чистую монету, если бы не знал правду. Отважная молодая женщина-офицер едет в ночь проверять караулы, и ее убивают. Печальный факт, но правда еще печальнее.

— Мне вспоминаются слова из книги пророка Исайи, глава двадцать первая стих одиннадцатый: «Сторож, сколько ночи?» И снова кричат: «Сторож, сколько ночи?» И сторож отвечает: «Приближается утро». Разве мы все не сторожа? Жизненное призвание солдата — стоять на страже, стоять день и ночь, охраняя спокойный сон людей, стоять всегда, пока Господь не призовет нас в Его Царство Небесное.

У Фаулера звучный, глубокий голос, владел он им безупречно. Он мог бы стать проповедником или политиком, если бы поменьше думал о добре и зле.

Мне неинтересно слушать ораторов, и мысли мои унеслись снова к Энн Кемпбелл. Я увидел ее в гробу, лицо, руки, держащие эфес сабли, и — вдруг как ударило меня — уэст-пойнтское кольцо на пальце. Может быть, это не ее кольцо. Но если ее — кто его надел? Фаулер? Генерал Кемпбелл? Полковник Мур? Кент? Откуда оно появилось? Впрочем, какая разница?

Полковник Фаулер все еще говорил, и я снова переключился на его волну.