– Понимаю, маркиза. Вы хотите меня исповедать и наложить на меня епитимью. Если она окажется мне по силам, даю честное благородное слово: я все исполню.

– Вы шутите, даже когда смерть близка! – с досадой проговорила маркиза.

– И буду шутить еще долго после ее прихода, маркиза.

– Вы хотите исправить свои ошибки, да или нет?

– Скажите, как я должен это сделать?

– Женитесь на мне.

– Одну ошибку другой не исправить, дорогая.

– Вы недостойный человек!

– Недостойный вашей руки, разумеется.

– Вы отказываетесь?

– Решительно. Если это награда, я нахожу ее слишком незначительной, если наказание – то чересчур суровым.

В эту минуту лицо старого дворянина перекосилось от боли, и маркиза де Латурнель непроизвольно вздрогнула.

– Что с вами, генерал? – вскричала она.

– Предвкушаю преисподнюю, маркиза, – невесело усмехнулся граф Эрбель.

– Вам очень плохо?

– Ужасно, маркиза.

– Позвать кого-нибудь?

– Ни к чему.

– Могу ли я быть вам чем-нибудь полезной?

– Разумеется.

– Что я должна сделать?

– Уйти, маркиза.

Эти слова были произнесены настолько недвусмысленно, что маркиза де Латурнель побледнела, торопливо поднялась и метнула на старого генерала взгляд, полный яда, характерного для святош.

– Будь по-вашему! – прошипела она. – Черт бы побрал вашу душу!

– Ах, маркиза, – сказал старый дворянин с печальным вздохом, – я вижу, что даже в вечной жизни не расстанусь с вами.

Петрус вошел в спальню в то мгновение, когда маркиза приотворила дверь.

Не обращая внимания на г-жу де Латурнель, он бросился к дядюшке, когда увидел искаженное болью лицо графа. Петрус обхватил генерала руками и воскликнул:

– Дядюшка! Дорогой мой!

Тот с грустью посмотрел на Петруса и спросил:

– Ушла?

В это время маркиза закрывала дверь.

– Да, дядя, – ответил Петрус.

– Несчастная! – вздохнул генерал. – Она меня доконала!

– Очнитесь, дядюшка! – вскричал молодой человек; бледность, залившая дядины щеки, не на шутку его напугала. – Я привел с собой доктора Людовика. Позвольте я приглашу его войти.

– Хорошо, мальчик мой, – отвечал граф, – хотя доктор уже не нужен… Слишком поздно.

– Дядя! Дядя! – вскричал молодой человек. – Не говорите так!

– Мужайся, мальчик мой! Раз уж я прожил жизнь как благородный человек, не заставляй меня умереть как буржуа, который умиляется собственной смерти. Ступай за своим другом!

Вошел Людовик.

Спустя пять минут Петрус прочел в глазах Людовика смертный приговор графу Эрбелю.

Генерал поблагодарил молодого доктора, потом порывисто схватил руку племянника.

– Мальчик мой, – проникновенно сказал он. – Маркиза де Латурнель меня просила в преддверии близкой кончины исповедаться ей в грехах. Я совершил, насколько мне известно, только одну ошибку, правда непоправимую: пренебрегал знакомством с благороднейшим человеком, какого я только встречал за всю свою жизнь. Я имею в виду твоего разбойника-отца. Скажи этому старому якобинцу, что перед смертью я жалею только об одном: что не могу пожать ему руку.

Молодые люди отвернулись, желая скрыть от старого дворянина слезы.

– Ты что же, Петрус, не мужчина? – продолжал граф Эрбель, заметив это движение и поняв его смысл. – Разве угасающая лампа – настолько необычное зрелище, что в последнюю минуту ты прячешь от меня свое честное лицо? Подойди ко мне, мальчик мой, да и вы тоже, доктор, раз вы его друг.

Я много и долго жил и безуспешно пытался найти смысл жизни.

Не ищите его, дети мои, иначе, как и я, придете к печальному выводу: за исключением одного-двух добрых чувств, как то, которое внушаете мне ты и твой отец, Петрус, самая приятная минута жизни – это когда с ней расстаешься.

– Дядя! Дядя! – разрыдался Петрус. – Умоляю вас, не отнимайте у меня надежду еще не один день пофилософствовать о жизни и смерти.

– Мальчик! – проговорил граф Эрбель, глядя на племянника с сожалением, насмешливостью, смирением. – Ну-ка посмотри на меня!

Приподнявшись, словно его окликнул старший по званию, он, как старый могиканин из «Прерии», отозвался:

– Здесь!

Так умер потомок Куртенеев, генерал граф Эрбель!