– Вот письмо, которое пришло как нельзя более кстати, – сказал пэр Франции, указывая епископу на марку.

– Письмо из Рима, – зардевшись от удовольствия, заметил монсеньор Колетти, так и пожирая глазами конверт.

– Да, ваше преосвященство, это письмо из Рима, – подтвердил граф. – И, судя по печати, – прибавил он, переворачивая конверт, – оно от его святейшества.

Епископ осенил себя крестным знамением, а г-н Рапт едва заметно усмехнулся.

– Вы позволите мне распечатать письмо от нашего святого отца? – спросил он.

– Пожалуйста, пожалуйства, ваше сиятельство, – поспешно вымолвил епископ.

Господин Рапт распечатал письмо и торопливо пробежал его глазами, в то время как монсеньор Колетти не сводил горящего взора со святого послания, находясь в лихорадочном возбуждении, словно преступник, которому читают приговор.

То ли письмо было длинное или непонятное, то ли пэр Франции решил доставить себе удовольствие и помучить епископа, но он так долго был поглощен письмом, что его преосвященство Колетти счел себя вправе заметить ему это.

– У его святейшества неразборчивый почерк? – начал монсеньор Колетти.

– Нет, уверяю вас, – возразил г-н Рапт, протягивая ему письмо. – Вот, прочтите сами.

Епископ с жадностью схватил его и пробежал в одно мгновение. Письмо было кратко, но выразительно. Это был безусловный, ясный, простой, категорический отказ сделать что-либо для человека, чьи поступки давно требовали сурового наказания от Римского двора.

Монсеньор Колетти изменился в лице и вернул графу письмо со словами:

– Ваше сиятельство! Не будет ли с моей стороны нескромностью попросить вас о поддержке в этом неприятном положении?

– Я вас не понимаю, монсеньор.

– Мне, по-видимому, оказали плохую услугу.

– Вполне возможно.

– Меня оклеветали.

– И это не исключено.

– Кто-то воспользовался доверием его святейшества и очернил меня в его глазах.

– Я тоже так думаю.

– Ваше сиятельство! Имею честь просить вас употребить все ваше влияние, а оно безгранично, и вернуть мне расположение его святейшества.

– Это невозможно, – сухо произнес пэр Франции.

– Нет ничего невозможного для человека ваших способностей, – возразил епископ.

– Что бы ни случилось, человек моих способностей, монсеньор, никогда не ссорится с Римским двором.

– Даже ради друга?

– Да.

– Даже ради спасения невинного?

– Невинность несет собственное спасение в самой себе, ваше преосвященство.

– Итак, вы полагаете, – проговорил епископ, поднявшись и смерив графа полным ненависти взглядом, – что ничего не можете для меня сделать?

– Я не полагаю, монсеньор, я утверждаю.

– Словом, вы наотрез отказываетесь выступить моим посредником?

– Решительно отказываюсь, ваше преосвященство.

– Вы объявляете мне войну?

– Я ее не объявляю, но и не избегаю, монсеньор. Я принимаю ее и выжидаю.

– До скорой встречи, ваше сиятельство! – бросил епископ, внезапно устремившись к выходу.

– Как вам будет угодно, ваше преосвященство, – улыбнулся граф.

– Ты сам этого захотел, – глухо пробормотал епископ, с угрозой взглянув на прощание.

Он вышел, полный желчи и ненависти, мысленно выстраивая тысячи планов мести.

Приехав к себе, епископ уже знал что делать. Он придумал, как отомстить врагу. Его преосвященство отправился в рабочий кабинет, взял в одном из ящиков стола бумагу и торопливо развернул.

Это было обещание графа Рапта, написанное за несколько часов до выборов. В нем он заверял, что, став министром, назначит монсеньора Колетти архиепископом.

На губах его преосвященства мелькнула дьявольская ухмылка, когда он прочел документ. Если бы его увидел в эту минуту Тете, он узнал бы в нем своего Мефистофеля. Монсеньор Колетти снова сложил письмо, сунул его в карман, сбежал по лестнице, прыгнул в карету и приказал кучеру ехать в военное министерство, где несколько минут спустя он спросил маршала де ЛамотГудана.

Лакей доложил, что маршал ждет его.

Маршалу де Ламот-Гудану было далеко до дипломатической тонкости своего зятя, еще дальше ему было до лицемерия монсеньора Колетти. Однако он обладал качеством, заменявшим ему лицемерие и коварство. Это была присущая ему откровенность.

Его сила заключалась в прямоте. Он знал епископа не иначе как исповедника и духовника своей жены. Но о его политико-религиозных интригах, тайных кознях, скандально известных поступках он понятия не имел – настолько он сам был великодушен и открыт для добра.