словом, ее муж, маршал де Ламот-Гудан.

– Да мой брат никогда и не думал оказывать влияние на настроения жены!

– Перестаньте заблуждаться, маркиза, ведь он ее мучает, оказывает на нее давление, бросает в ее душу семена своего безбожия. Бедняжка получила тысячи ран. Поверьте: если мы не примем меры, он прикончит ее благочестие.

– Если бы мне об этом сказал кто-нибудь другой, ваше преосвященство, я бы ему не поверила.

– Если бы об этом не сказал сам маршал, я тоже этому не поверил бы.. Я только что был у него, и в пылу разговора, когда он излагал мне свои убеждения, я поймал его на несправедливости; но это было только начало разговора. А знаете, чем он закончился? После того как маршал сделал мне несколько совершенно неслыханных и невразумительных предложений, которые и представить-то невозможно в устах приличного человека, он мне категорически запретил – этому трудно поверить! – быть и впредь духовником княгини.

– Боже правый! – ужаснулась маркиза.

– Вы дрожите, мадам?

– Эта новость наполняет мое сердце страданием, – отвечала святоша.

– Вам предстоит серьезное дело, дорогая маркиза: речь идет о том, чтобы вырвать душу несчастной из его рук! Вы должны спасти, чего бы это ни стоило, даже ценой собственной жизни, гибнущее существо. Я рассчитывал на вас, дорогая моя кающаяся грешница, и смею надеяться, что не ошибся?

– Ваше преосвященство! – в возбуждении вскричала маркиза. – Через четверть часа я увижусь с маршалом, а через час уже приведу его к согласию; он будет раскаиваться и попросит прощения. Это так же верно, как то, что я верю в Бога!

– Вы не понимаете меня, маркиза, – начиная терять терпение, продолжал епископ. – Речь идет не о маршале, и, между нами говоря, умоляю вас не только не сообщать ему о том, что здесь произошло, но даже ни словом не намекать об этом. Мне не нужны извинения маршала. Я давно знаю, как относиться к тщете человеческих страстей. Я уезжаю, а перед отъездом прощаю его.

– Святой человек! – взволнованно прошептала маркиза, и ее глаза подернулись слезой.

– Все, чего я от вас прошу, – продолжал монсеньор Колетти, – это иметь перед отъездом уверенность в том, что несчастное создание остается в хороших руках. Иными словами, я вас умоляю, дорогая маркиза, отправиться, не теряя ни минуты, к супруге маршала де Ламот-Гудана, уговорить ее, чтобы вместо меня ее исповедником стал достойный аббат Букмон. Я буду иметь удовольствие увидеться с ним нынче вечером и передать свои секретные указания по этому поводу.

– Через час, ваше преосвященство, аббат Букмон будет принят как духовник княгини Рины, – пообещала маркиза. – Я вам как раз собиралась сказать, что жду достойного аббата с визитом.

Не успела она договорить, как в будуар вошла камеристка и доложила о приходе аббата Букмона.

– Пригласите господина аббата, – торжествующе произнесла маркиза.

Камеристка вошла и сейчас же вернулась в сопровождении аббата Букмона.

Его немедленно ввели в курс дела, сообщив, что монсеньор уезжает и супруга маршала де Ламот-Гудана остается без исповедника.

Аббат Букмон, не смевший и надеяться, что его изберут для высокой цели, не сдержал радости при этом известии. Стать своим человеком в знатном семействе, в роскошном особняке Ламот-Гуданов! Быть домашним священником в этой известной семье, да об этом можно было только мечтать! Достойный аббат и помыслить о таком не смел, он был на седьмом небе от счастья, когда ему об этом сообщили.

Маркиза де Латурнель попросила у священников позволения удалиться ненадолго в туалетную комнату и оставила их наедине.

– Господин аббат! – проговорил епископ. – Я обещал вам предоставить при первом же удобном случае средство проявить себя. Вот вам подходящий случай! А средство у вас в руках.

– Ваше преосвященство! – вскричал аббат. – Вы можете быть уверены в вечной признательности вашего преданного слуги.

– В сложившихся обстоятельствах мне действительно нужна ваша преданность, господин аббат, и не ради меня самого, а ради нашей Святой Церкви. Я уступаю вам свое место судии и смею надеяться, что вы будете действовать так, как поступил бы я сам.

Эти слова, произнесенные в несколько торжественном тоне, пробудили смутное подозрение в душе аббата Букмона, и так чрезвычайно недоверчивого по привычке.

Он поднял на епископа глаза, и в его взгляде ясно читалось:

«Куда, черт побери, он клонит? Надо держаться настороже».

Епископ, не менее осторожный, чем его собеседник, догадался о его сомнениях и поспешил их развеять.

– Вы – большой грешник, господин аббат, – заметил он. – Предлагая вам почетную должность, я даю вам возможность искупить ваши самые тяжкие грехи. Наставничество госпожи де Ламот-Гудан представляется богоугодным и плодотворнейшим предприятием. Что бы вы ни сделали, ваше деяние обратится вам же на пользу. Через три дня я уезжаю. Для всех я отправляюсь в Китай, но только вы будете знать правду: я еду в Рим. Именно туда вы станете отправлять мне письма, в которых со всеми возможными подробностями должны описывать ваши впечатления о состоянии души уважаемой госпожи де Ламот-Гудан, а также о положении дел.

– Ваше преосвященство! – вставил аббат. – Как же я буду оказывать влияние на состояние ее духа? Я имею честь знать госпожу де Ламот-Гудан лишь понаслышке, и мне, возможно, окажется трудно действовать в указанном вами направлении.

– Господин аббат! Посмотрите мне в глаза! – приказал епископ.

Аббат поднял голову. Однако, как он ни старался заставить себя, смотреть прямо он не смог.

– Верны вы мне или нет, не имеет значения, господин аббат, – строго произнес монсеньор Колетти. – Я давно привык к людской неблагодарности. Для меня важно, чтобы вы были глухи и слепы, исполняли мою волю, служили инструментом моих замыслов. Чувствуете ли вы в себе достаточно смелости, несмотря на честолюбие – а оно у вас велико! – послушно мне повиноваться? Заметьте, что это выгодно и вам, так как ваши грехи будут отпущены только с этим условием.