Полковнику не пришлось слишком долго ждать. Прошло не больше пяти минут, и из приемной в сопровождении хозяина вышли два человека. Граф не сразу разглядел в полумраке их лица, но скоро узнал братьев Букмонов: только они умели так униженно кланяться.

Это в самом деле были Сюльпис и Ксавье Букмоны.

Господин Рапт поклонился им как мог любезнее и вошел в приемную в сопровождении епископа, который ни за что не хотел проходить первым.

– Я никак не ожидал, что вы окажете мне честь и доставите удовольствие своим визитом именно сегодня, ваше сиятельство, – молвил его – преосвященство, указав графу Рапту на козетку, и сел сам.

– Отчего же нет, монсеньор? – спросил граф.

– Потому что накануне выборов у такого государственного мужа, как вы, – смиренно отвечал монсеньор Колетти, – есть, должно быть, дела поважнее, чем визит к бедному затворнику вроде меня.

– Ваше преосвященство! – поспешил прервать его граф, видя, как далеко мог его завести этот жеманный лицемер. – Маркиза де Латурнель любезно сообщила, к моему величайшему удивлению и огорчению, что я совершенно лишился вашего доверия.

– Маркиза де Латурнель, может быть, преувеличила, – перебил его аббат, – когда сказала «совершенно».

– Я должен это понимать так, ваше преосвященство, что вы не очень мне доверяете.

– Признаюсь, ваше сиятельство, – насупился аббат и устремил взгляд ввысь, будто призывая на стоявшего перед ним грешника божеское милосердие, – что его величество спрашивал мое мнение о ваших перевыборах и вашем вступлении на пост министра, и… я не сказал всего, что думаю по этому поводу, но был вынужден просить его величество повременить с окончательным решением до моего разговора с вами.

– Я здесь именно за этим, монсеньор, – холодно проговорил в ответ будущий депутат.

– Тогда… побеседуем, ваше сиятельство.

– В чем вы можете меня упрекнуть, ваше преосвященство? – спросил г-н Рапт. – Я говорю, разумеется, о претензиях личного характера.

– Я?! – наивно переспросил епископ. – Чтобы я упрекал вас в чем-либо лично? По правде говоря, вы ставите меня в неловкое положение. Ведь если речь обо мне, ваше сиятельство, то я могу лишь похвастаться знакомством с вами! Я так и сказал королю и могу повторить это во всеуслышанье. Я любому готов рассказать, как я вам признателен!

– О чем же в таком случае речь, монсеньор? Раз вы мной довольны, как вы говорите, чем объясняется немилость, в которую я впал в ваших глазах?

– Это объяснить весьма непросто, – заметно смутившись, покачал головой епископ.

– Могу ли я вам помочь, монсеньор?

– Чего же лучше, ваше сиятельство! Вы ведь, как я полагаю, догадываетесь, о чем идет речь?

– Нисколько, уверяю вас, – возразил г-н Рапт. – Но мы, возможно, придем к цели, если постараемся вместе?!

– Итак, я внимательно вас слушаю.

– В вас словно заключены два человека, монсеньор: священник и политический деятель, – пристально глядя на епископа, начал граф. – Какого из двух я обидел?

– Да никакого… – с притворным сомнением в голосе отвечал епископ.

– Прошу прощения, монсеньор, – продолжал граф Рапт. – Давайте говорить откровенно. Скажите, какому из двух человек, составляющих вашу сущность, я обязан извинениями и возмещением?

– Послушайте, ваше сиятельство, – сказал епископ. – Я действительно буду с вами откровенен. Для начала позвольте мне напомнить, с каким восхищением я отношусь к вашему редкому таланту. Я до настоящей минуты не знаю человека, более вас достойного занять самый высокий государственный пост. К несчастью, появилось пятнышко, затмевающее блеск, которым я вас мысленно окружил.

– Объясните вашу мысль, монсеньор. Я с радостью готов исповедаться.

– Ловлю вас на слове, – медленно и холодно выговорил епископ. – Я желаю вас исповедать! Случаю было угодно, чтобы я узнал о совершенной вами ошибке. Признайтесь в ней как на духу, и если мне придется коленопреклоненно замаливать вместе с вами этот грех, я готов это делать, пока не добьюсь вашего прощения.

«Лицемер! – подумал граф Рапт. – Лицемер и глупец! Неужели ты думаешь, что у меня хватит дурости попасться в ловушку? Да я сам тебя сейчас исповедаю!»

– Монсеньор! – продолжал он вслух. – Если я правильно вас понял, вы случайно (он намеренно подчеркнул это слово)

узнали о допущенной мной ошибке. Наставьте меня на правильный путь! Простительный ли это грех или… смертный? Вот в чем вопрос!

– Загляните себе в душу, ваше сиятельство, спросите себя, – с сокрушенным видом промолвил епископ, – попытайте свою совесть. Есть ли что-нибудь серьезное… очень серьезное, в чем вы могли бы себя упрекнуть? Вы знаете, что я отношусь к вашей семье и особенно к вам с отеческой нежностью. Я готов снисходительно отнестись к вашему прегрешению! Доверьтесь мне, у вас нет более верного друга, чем я.