Шрифт:
– Полагаю, мне лучше уйти, – глухо произнес он.
– О, ты только понял! – Нура вторила гневу богини. Праведному гневу.
И Уроборос печально улыбнулся своей судьбе. Это был не дар для него. Это было испытание, и он его не прошел…
После душа Нура чувствовала себя лучше, но ее все еще не отпускал инцидент с Уроборосом. Она и подумать не могла, что однажды будет спорить сама с собой о том, как относиться к кому-то. Змей все еще не сделал ничего откровенно ужасного…
– Он лапал меня! – парировала Нура, кутаясь в одеяло. – И он… он…
Что? Отлизал? Она прижала прохладные ладони к горящим щекам. И она, Морок ее возьми, позволила этому произойти! Она хотела этого!
Нура взвыла от стыда, переворачиваясь набок. Срочно нужно думать о чем-то другом… О грустных полынных глазах… О нет! Не может быть того, что сочувствие и возбуждение превалируют над страхом и гневом!
– Я сошла с ума, – резюмировала Нура.
Что ж, первый шаг – признать проблему, не так ли? Но думать нужно не об этом, а о том, что, похоже, догадка получила полное подтверждение: Уроборос – сын Шанти и Дракона. Ребенок темной эльфийки и нага. Подвиды Иных редко дают потомство, что делает их дитя еще более уникальным.
– Нельзя было его прогонять, – пробубнила Нура, снова ложась на спину. – Нужно было поговорить с Уроборосом.
Она произнесла его имя. Имя ли? Как на самом деле звали Уробороса? Едва ли Шанти или кто-то другой назвал бы так младенца…
Темнота не позволяла Уроборосу войти в Дом богини, потому он бесцельно блуждал в саду, не смея забираться на балкон, чтобы оттуда войти в приют, в комнату матери. Сейчас это казалось ему неправильным настолько, насколько неправильным было его существование. Здесь же его терзания всегда успокаивались – от советов ли Даяны, от молитвы ли, но Уроборос чувствовал себя лучше. Сейчас же ему нужно было подумать о том, что он совершил и что делать дальше…
Он устало опустился у кустов сирени, стараясь едва ли не протиснуться сквозь них, чтобы ветки закрыли его от всего света. Бормотание мантр и близость Дома богини, откуда неизменно доносился аромат благовоний, дарили необходимый покой. Змей лениво дремал, а сломанный мальчик мог наконец немного расслабиться.
– И снова здесь, дитя, – раздался знакомый уверенный голос.
– Главная Жрица. – Уроборос устало вздохнул. Пурнима была последней в храме, кто помнил его еще юнцом, и, похоже, считала своим долгом преследовать его с нравоучениями.
– Что за тревоги на сердце твоем? – спросила она. – Певчая птичка?
– Что тебе до нее? – Уроборос бросил на Главную Жрицу раздраженный взгляд, поднимаясь во весь рост.
– Мне? О мальчик, ведь ты сам идешь к краю бездны, стараясь повторить старую сказку…
– Я не повторю!
– Да? Скажи «Бабочка», а я услышу «Пташка». Невинная, как и прежде…
Уроборос сжал зубы, опуская голову. Он не выбирал «чистоту» Нуры. Но так получилось… И что же теперь? Отказаться от своих желаний? От Пташки?
– Ты сломан, истина известна нам обоим, в тебе говорит змеиная резкость и хитрость, ты совершаешь поступки, за которые богиня едва ли сможет простить тебя…
Уроборос посмотрел на свои руки. На миг ему показалось, что они испачканы кровью…
– …но это не означает, что все, чем ты должен стать, – зло.
– Противоречишь, о мудрейшая, сама талдычишь мне о старой сказке.
Ехидное напоминание нисколько не задело Пурниму.
– Отнюдь, дитя. Я говорю о сказке лишь потому, что у меня есть надежда. И ты должен усвоить: победить Дракона невозможно.
– Я все равно не отступлю. Я возьму то, что полагается: мес-сть и Пташ-шку! – прошипел Уроборос, резко отворачиваясь.
– Дракон уже победил, – донесся приглушенный голос Главной Жрицы из-за спины.
Но Уроборос не слушал ее. Он не станет слушать никого, кто думает, что он откажется хоть от чего-то из того, что он желает. Невинность Нуры выбила его из колеи, но он сделает все, чтобы она сама захотела быть оскверненной им. И она захочет, как хотела уже его ласк.
Пришло время Уробороса. Он заберет Пташку.
Змей внутри капал ядом, наслаждаясь властью…
После ночного визита Уробороса Нура с трудом могла думать о чем-то, кроме своего Змея. Его прикосновения, его слова, его запах… Они преследовали во сне и наяву. Казалось, его жадеитовые глаза смотрели из глубин дома, из самых темных щелей.
Воспоминания о нем, о его руках, запахе и глазах вновь будоражили разум. Вернется ли он к своей Пташке? Нура поджала губы и отогнала мысли прочь, стараясь не раздумывать о том, что она и он делали вечером…