Дальние мысы, горы – все было резко очерчено на голубом небесном фоне, а воздух был чист, упруг.

В радиорубке полярной станции толпились полярники и хмуро слушали какое-то важное сообщение. Они молча пропустили вперед Айвангу, и он, почувствовав неладное, громко спросил:

– Что случилось?

Ему показалось, что кто-то умер, с кем-то произошло большое несчастье. Но радио гремело бодрыми маршами, и Айвангу ничего не понимал.

– Что случилось?

– Война!

Но ведь совсем недавно, чуть ли не прошлой зимой, уже была с кем-то война. Айвангу не помнит с кем, кажется, с северянами. Лыжи, белые халаты, как охотничьи камлейки. До этого японцы. Озеро Хасан. По радио пели песню о трех танкистах, о том, что будет, «если завтра война…».

Гитлер… Это имя впервые услышали в Тэпкэне. Оно было похоже на приглушенный выстрел, на властный окрик, на приказ. Потом кто-то показал портрет человека с глазами, как у безумного Гэмалькота, с маленькими, точно приклеенными, усиками; под огромным козырьком форменной фуражки – узкое лицо.

Гена Ронин больше не слушал музыку. Он ловил вести с фронта и ждал, когда ему пришлют повестку из военкомата: он в первый же день войны добровольно попросился на фронт. Собравшиеся в отпуск Лев Васильевич и Пелагея Калиновна распаковали вещи.

В этом году пионерский лагерь в Кытрыне закрыли рано, и еще в середине августа Айвангу на вельботе отправился за ребятами в районный центр.

Там многое изменилось: районные работники надели полувоенную форму с огромными карманами на груди. Некоторые из них повесили значки Осоавиахима на цепочках, привинтили значок ворошиловского стрелка.

В типографии сидел незнакомый мужчина с огненно-рыжими волосами и большими грустными глазами – новый редактор. За реалом по-прежнему стоял Алим, неизменный, как его синий халат и черный берет. Новый редактор испуганно посмотрел на Айвангу, ввалившегося через распахнутую дверь. Он протер глаза и хрипло произнес:

– Можете встать.

Айвангу находился далеко от него, у двери, но крепкий запах спиртного донесся до него.

– У меня нет ног.

– Простите, не разглядел, – извинился редактор.

Алим сердечно поздоровался с Айвангу, подвел к столу и налил кружку крепкого чаю.

– Петр Яковлевич уехал в отпуск, – сообщил он. – Обещал осенью приехать, но, видимо, не вернется. Война. И Рахтуге тоже уехал. Не вернулся. Тоже, должно быть, пошел на войну… Много новых людей появилось в Тэпкэне. В газете тоже новый редактор. Хороший человек. Немного пьет… Целый день. Но газету любит.

Алим говорил о редакторе так, будто его не было и в помине. Рудин сидел за своим столом и что-то читал, низко склонив голову над бумагой.

– Раулена осталась с сыном одна, – продолжал Алим. – Беспокоится, что долго нет мужа.

– Разве у них есть сын?

– Ему уже третий год пошел. Хороший мальчишка! – сказал Алим и другим тоном добавил: – И у меня скоро будет ребенок. Неизвестно только кто: сын или дочь. Я думал, врачи заранее знают, оказалось, не могут сказать точно.

– Значит, ты женился, Алим!

– Женился. Ты ее знаешь. Гальганой зовут, – сказал Алим и с гордостью добавил: – Как медицинский работник – она военнообязанная. Приходи в гости, жена будет рада.

Айвангу заспешил. Ему вдруг стало неловко. Он сослался на то, что надо готовиться к отъезду. Проходя мимо редактора, он услышал легкий всхрап: Рудин мирно спал за столом, положив рыжую голову на свежие гранки.

Спросив у первого встречного, где живет Раулена, Айвангу прошел в длинный темный коридор. Ощупью он нашел третью дверь от входа и постучал. Ответил знакомый до боли голос. Айвангу пошарил ручку, но дверь сама распахнулась, и в светлом четырехугольнике появилась Раулена. Он не видел ее лица: позади находилось окно, освещенное солнцем.

– Это я, Раулена…

– Айвангу! – с легким трепетом произнесла Раулена и нагнулась к его лицу. – Ты пришел, Айвангу?

Комната была просторная и светлая. Справа стояла широкая кровать с никелированными шарами на спинках, застланная красным ватным одеялом, у окна большой стол, в углу этажерка с книгами. У левой стены – детская кроватка, выкрашенная зеленой масляной краской.

Она приковала взгляд Айвангу, и он долго не мог отвести глаз. И вдруг он услышал слова, которые ударили его, как кэнчик:

– Ты думаешь, он твой сын?

По времени он мог быть и его сыном… Он с надеждой и с немым вопросом посмотрел на Раулену. Перед ним стояла чуть полная, красивая и спокойная женщина.

Раулена смотрела на Айвангу ясными глазами, и только где-то в глубине ее зрачков проглядывалось прежнее, далекое, юное. Она была вся другая, незнакомая, и сердце заболело от сознания того, что красота эта чужая и женщина эта принадлежала другому… А все могло быть иначе…

– Он мой сын? – с надеждой в голосе спросил Айвангу.