Когда стемнело, нарубили плавник, подложили китовый жир и зажгли огромный чадящий костер. Пламя металось по белому снегу, выхватывало фигуры людей, облепивших китовую тушу. Тут же рядом собаки рвали белый китовый жир, серую кожу и красное мясо. Из темноты каркали вороны.

Таким образом охотники обеспечили себя подкормкой для песцового промысла. Когда начался сезон, в тундру потянулись упряжки. Для Айвангу этот год оказался очень удачным. В первый же месяц он сдал в пушной склад сорок шкурок. Принимал их сам Громук. Он раздобрел, привез откуда-то поросят, занялся разведением свиней.

В железном складе было холоднее, чем на улице. На стенах блестел иней, и ощутимо несло стужей. Под деревянными стропилами на длинных веревках висели шкурки белых песцов, черно-бурых лисиц, волков и росомах; отдельной кучей навалены медвежьи и оленьи постели.

Как ни придирался Громук, все шкурки вышли первым сортом. Он взял негнущимися, замерзшими пальцами карандаш и приготовился выписывать квитанцию.

– Парочку шкурок в фонд обороны записать? – спросил он.

– Все запиши.

– Я тебе говорю всерьез, – недовольно бросил Громук.

– Я тоже не шучу.

Громук положил на стол карандаш и сказал:

– Пусть твой отец придет и подтвердит, что ты хочешь все сорок шкурок отдать в фонд обороны.

– Я взрослый человек и знаю, что говорю! – крикнул Айвангу. – Сейчас же запиши!

– Как хочешь. – Громук пожал плечами и что-то пробормотал себе под нос.

Айвангу сделал вид, что ничего не слышит.

Он бережно сложил квитанцию и положил ее в комсомольский билет.

Айвангу ехал в Кытрын. Мела поземка. Мороз с ветром колол лицо, хватал за голые пальцы, когда приходилось снимать рукавицу. Корка льда плохо держалась на полозьях, приходилось то и дело опрокидывать нарту на бок, войдать полозья. Собакам не нравились частые остановки. Они взвизгивали от стужи и рвались в постромках. Небо было низкое, холодное, темное, как бутылочное стекло. Солнце сидело на зубчатых вершинах хребта – большое, красное, стылое. Вскоре оно скатилось за горы, оставив на небе долгий алый след. Тишина ощутимо давила на плечи путника, звенела в ушах.

Айвангу не мог соскакивать с нарты, бежать рядом с упряжкой, чтобы согреться, и только мысли и воспоминания о родном селении, о теплом доме и жарком огне не давали ему окончательно замерзнуть.

…В Тэпкэне жизнь шла по-новому. Война как-то по-настоящему сблизила русских и чукчей. Блокированный Ленинград оказался таким же близким и для Льва Васильевича, который был оттуда родом, и для Сэйвытэгина, никогда там не бывавшего. В Ленинграде печатались книги на чукотском языке, там был Институт народов Севера, где учились чукчи и эскимосы.

Женщины шили теплую одежду для бойцов, рукавицы с двумя пальцами, чтобы удобнее было нажимать на спусковой крючок.

Гену Ронина все еще не призвали на фронт. Продолжая посылать телеграммы в военкомат, он все же возобновил занятия с Айвангу. У Гены в Ленинграде осталась любимая девушка. Ее звали Татьяной. У нее светлые волосы, почти такого цвета, как седина у Айвангу. Ронин гулял с ней в белые ночи по красивым каменным берегам Невы, спускался к воде, переходил мосты. Когда Гена рассказывал о Татьяне, глаза у него становились такими же, как в те минуты, когда он слушал музыку…

Она нынче голодает, как и все ленинградцы. Трудно представить, как это голодают русские. Во все времена было так, что еды у них было больше, чем у чукчей. Они запасали ее в многочисленных железных банках – мясо, овощи, разные компоты, в мешках у них была мука, сахар… Не то что у чукчей – одно мясо и немного съедобных трав и кореньев.

Когда сквозь атмосферные разряды музыка не могла пробиться, Гена часами рассказывал о Ленинграде, и по его словам выходило, что это самый лучший город на земле, река Нева – самая красивая, и нигде нет столько мостов, как на ней.

Наслушавшись рассказов о чудесном городе, Айвангу просил у Пелагеи Калиновны книги, где действие происходило в Ленинграде, либо, как он по-старинному назывался, Петербурге. Он прочитал Достоевского «Белые ночи», «Преступление и наказание», и щемящее чувство сострадания к людям, задавленным каменным городом, легло ему на сердце. Он уже не так доверял рассказам Гены Ронина, а Татьяна, его подруга, казалась в его воображении маленькой и хрупкой девушкой в черном платке, какими были героини Достоевского. По странной случайности Татьяна тоже жила в районе Калинкина моста.

Айвангу много читал. Он брал книги где только мог – у Пелагеи Калиновны, на полярной станции и в колхозной библиотеке. Ученая старуха пыталась организовать его чтение, но Айвангу читал книги в той последовательности, в какой они попадали к нему. Он искал в книгах самого себя и удивлялся – как много схожих с ним людей на земле.

Росхинаут присматривалась к сыну и однажды заметила:

– Что ты все читаешь? Глаза портишь? Гляди, останешься без глаз, что будешь делать?

– Писателем стану, – пошутил Айвангу.