Джейн протянула ему записки, он оттолкнул их. Фанни молча слушала всё это.

– Что это шумит, дождь? – встрепенувшись, спросил Фару.

– Да, – сказала Джейн. – Но барометр поднимается.

– Который час? – спросила Фанни в наступившей тишине.

– О, Фанни! – поморщился Фару. – Ещё слишком рано. Уже в связи с одним только небезызвестным вам переодеванием Эстер во втором акте у нас сегодня вечером будет на час примерок, криков и истерик… Мы перекусим перед уходом, я полагаю? Если Жан к тому времени не вернётся, я не буду его ждать.

– Жан подойдёт к нам в «Водевиле», – сказала Фанни.

– А где он обедает?

– У себя в комитете!

– У него есть комитет?

– Ему семнадцать лет.

Как и всякий раз, когда Фанни обнаруживала чувство юмора, Фару только поднял брови и воздержался от улыбки.

– Если бы я знала, что будет столько народу, я бы нарядилась. Сильвестр будет в зале?

– Да, – ответил Фару. – И на сцене тоже. И в своём кабинете, и у задника, и в суфлёрской будке.

– Что он говорит о пьесе?

– Не знаю.

– Как? Ты не знаешь?

– Нет! Мы уже не разговариваем друг с другом.

– Но ты мне не рассказывал об этом! А почему?

– Сейчас канун генеральной; репетируем уже сорок дней; он директор, я – автор. Других причин нет.

Он барабанил по стеклу, испещрённому длинными полосами дождя. Плаксиво зевнул:

– Это вовсе не так весело, как думают, – закончить пьесу.

На сцене занавес был поднят, и там шёл вечный спор между машинистами сцены и художником-декоратором. Он длился уже с полчаса и рисковал не кончиться вообще никогда, ибо дородный старший машинист с мелодичным голосом ни тоном, ни лексикой не выходил за рамки учтивости, а художник-декоратор, внешностью похожий на Барреса, войдя в соревновательный азарт, демонстрировал отменную вежливость. Сидевшие в ложе бенуара Джейн и Фанни уже наизусть знали все детали декораций первого акта, примечательных настоящей старинной мебелью, английским столовым серебром и действительно «читаемыми» книгами в переплётах. И поэтому они отодвинулись в глубь ложи, уткнув подбородки в меховые воротники и съёжившись, словно на перроне вокзала. Примерно в половине десятого к ним прошмыгнул Жан Фару, спросил озабоченно: «Ещё не началось?» и получил в ответ лишь неопределённые жесты. Прервав диалог, художник-декоратор повернулся к залу и обратился к чёрной пустоте, к вздымающимся параллельными волнами чехлам.

– Господин Сильвестр в зале?

Через какое-то время, показавшееся слишком долгим, последовал ответ невидимого серафима-тенора, парящего где-то высоко:

– Еще не подошёл…

По куполу равномерно барабанил дождь.

– Что это тут происходит? – спросил Жан.

– Все ждут! – ответила Джейн. – А-а, вот и Фару!

На сцене он казался ещё крупнее. Он обменялся несколькими словами с невозмутимым декоратором, отвёл в сторону главного машиниста, похожего на шар в своих свободных одеждах, который вышел и привёл с собой двух тощих машинистов. Их усилиями голубой диван с китайским столиком исчезли, а вместо них появились министерский письменный стол и два стула. Тогда декоратор откинул со лба свою барресовскую прядь, надел на голову берет и покинул подмостки. Фару выловил из огромной корзины, предоставленной ему реквизитором, небольшие настенные часы в стиле Людовика XIV, японскую вазу, похожий на серебряный настольный подсвечник и сафьяновый бювар. Он расставил эти безделушки по местам, взъерошил в вазе искусственные розы. Он отступал назад, чтобы судить о результате, менял положение кресел, подправлял равновесие с помощью какого-нибудь цветка. Фанни следила за этим легкомысленным занятием без всякой симпатии, как смотрела бы на Фару, изготовляющего дамские шляпки или вышивающего тамбурным швом. Джейн дотронулась до её руки.

– Вот увидите, они забудут положить в ящик сургучную палочку…

Фанни увидела, что она серьёзна и внимательна, и из ревности попыталась быть такой же.

Над группой, сгрудившейся в середине зала вокруг фотографических аппаратов, поднялась рука в белой перчатке.

– Это Селлерье подает вам знак, что она здесь, – сказала Джейн.

– Селлерье и кто ещё?

– Люди, которых она привела, очевидно…

– Вот наглость! – сказал Жан.

– Главные модельеры сидят дальше, под балконом. Это значит, что Мериа уже в костюме и Дорилис тоже… Тогда спрашивается, чего все ждут?

Она сосредоточенно грызла ноготь большого пальца. Фанни, на которую напал приступ зевоты, стала кутать плечи в манто и запахивать его на коленях.

Жан Фару вышел из ложи и вернулся с белесоватыми конфетами, отдающими старым уксусом. Приглашённые танцевальными шажками пробирались боком между рядами кресел, приветствуя друг друга тихими, как в церкви, голосами.

Из зияющих лож бенуара, которые Фанни казались пустыми, доносились покашливание, смех, щёлканье закрываемых сумочек.

На сцене, между двумя дверными створками, появилась женская голова и, сверкнув всеми цветами радуги, тотчас исчезла.

– Это Мериа, – очень тихо и уважительно сказала Джейн.

– Она теперь блондинка, – отметил Жан.

– А какой хороший грим. Вы успели заметить?

– Да. Отличный. Она помолодела на десять лет. По крайней мере, мне так показалось.

Они оживлённо перешёптывались. Жан, прижатый к Джейн в тесной ложе бенуара, касался её плечом, коленями, вдыхал в себя воздух, насыщенный запахом её духов и её теплом. Темнота обезоруживала его, но когда по сцене прошёл отец, важно неся в руках испанскую шаль, он подавил свистящий смешок.

– А вот и Марсан с Фару… Вам нравится визитка Марсана? Визитки всегда плохо смотрятся. Зачем он надел визитку?

– Он просто смешон, – безапелляционно заявил Жан с высокомерием человека, облачённого в шикарный новый костюм.

– Фанни, помните, как вы дико расхохотались, когда была примерочная репетиция «Аталанты»?..

– Я дико расхохоталась?

– Да, при виде домашней куртки Гро, его куртки обольстителя из рыжего полушёлкового фая. Дорогая, вы просто не могли остановиться!..