Но решетка сдвинулась. Дерево и сталь поддались, Стальные зубья вышли из пазов в мостовой. Хотя подошвы Дьюранда скользили по камню, он продолжал налегать. И вместе с дюжиной ламориковых воинов выталкивал решетку вверх на дребезжащих цепях.

Дьюранд слышал крики и мольбы — но оглянуться не мог. Что-то ударило его по колену, едва не сбив с ног, — кто-то из отчаявшихся людей на площади ползком бросился в образовавшуюся щель. Невероятным усилием молодой рыцарь сумел устоять.

— Дьюранд, — окликнул Конзар. Голос его звучал спокойно.

Юноша обнаружил, что не может открыть глаза.

— Мы уже внутри, Дьюранд, — продолжал Конзар. — Ворота держат. Тебе тоже придется подлезть — причем прямо сейчас.

Казалось, тяжесть, распределенная по всем костям и суставам, мгновенно сломает его — пошевелись он только, попробуй сменить позу. Однако неимоверным усилием воли Дьюранд, судорожно глотнув воздух, оторвался от прутьев и прополз под воротами.

Через миг он присоединился к воинам на той стороне и снова принял свою часть ноши.

Ламорик кричал, пытаясь остановить поток ползущих, карабкающихся тел.

— Освободите проход! Ворота вот-вот рухнут!

Но людское течение не останавливалось — и ясно было, что не остановится никогда.

— Господи, я должен опустить ворота, — простонал Кирен. — Если войдут они все, мы не спасем ни души.

Проползающие бились о ноги по-прежнему держащего ворота Дьюранда. За толпой — подступал Радомор. Конзар или Ламорик должны отдать приказ: «Бросайте!» Каждый из них готов был взять вину на себя.

Не успев еще услышать слова приказа, Дьюранд разжал руки. Тяжелый удар сотряс всю площадь. С мостовой брызнула кровь.

— Опять, — прошептал Ламорик. — Ты опять спас мне жизнь. Без тебя я бы уже десять раз умер.

Отдавшись на волю людского течения, Дьюранд в конце концов очутился в глубине крохотного святилища, где и съежился среди прочих членов ближайшего окружения герцога, тяжело дыша и глядя за кордон окровавленных бойцов на толпу, собравшуюся в Расписном Чертоге. Безмолвное скопище народа заполонило все пространство, от стены до стены: привратники, проститутки, нищие, лавочники и еще с тысячу человек молча озирались вокруг. Под сводами у них над головами звенел, точно голос живого существа, вой брошенного города — пред лицом такого отчаяния слова замирали на устах.

В святилище герцога было темно, точно в фамильном склепе. Забрызганный кровью после падения ворот, Дьюранд не мог даже думать. Его блуждающий взгляд остановился на паре огромных темных глаз, горящих в темноте рядом с ним. Он осознал вдруг, что сидит рядом с Дорвен, зажатой, как и он, среди остальных членов герцогского семейства и дворян свиты. Щека у нее была гладкой, точно белый лепесток, теплое дыхание касалось его лица.

— Сколько может выстоять замок после того, как пал город, сэр Кирен? — сдавленно спросил Абраваналь.

От звука его голоса несколько человек вздрогнуло, в том числе и Кирен.

— Он никогда еще не бывал взят, ваша светлость.

— Никто и никогда не брал приступом цитадель — до сегодняшнего дня! — вдруг воскликнул Абраваналь. — Но теперь этот негодяй на улицах города. Убийца моей дочери! Убийца моего сына! Он захватил мой город. Его дьяволы крадутся по коридорам моего замка. Он идет на нас!

Герцог судорожно схватился за грудь и утих. Люди вокруг переглядывались.

Рука Дорвен сжала колено Дьюранда, и он вспомнил все то, о чем хотел позабыть: ее кожу под своими пальцами. И все остальное.

Ламорик тоже был тут — и не отставал от Кирена.

— Сколько у нас людей?

— Способных сражаться? — Стареющий рыцарь рассеянно покачал головой. — Двести шестьдесят. Триста. Не больше.

— А сколько осталось у Радомора?

Под сводами все еще эхом звучал стон города.

— Что? — переспросил Лис.

— Сколько людей у Радомора? Цитадель стоила ему добрую тысячу бойцов.

Где-то в толпе за стеной солдат плакал ребенок.

— Несколько тысяч, — отозвался сэр Кирен. — Четыре или пять.

Кирен глядел на толпу. Это он впустил всех этих людей — он и Дьюранд: больше, чем они могли приютить или прокормить.

— Сэр Кирен, — не унимался Ламорик, — а сколько воинов мы сумеем собрать? Если протянем время, чтобы они успели добраться до нас? Считая людей герцога Монервейского?

— Две тысячи, ваша светлость. Может, больше.

— А за сколько времени?

Кирен возвел взор к небесам.

— За сколько времени?

— Дороги размыты. Путь далек. Если герцог Монервейский сейчас в море, в Эвенсенде, он даже ничего и не узнает еще много дней. Наши люди будут тут гораздо раньше.