— Дорвен! — прошептал он и легонько встряхнул ее. — Очнись!

И она очнулась, сотрясаясь от рвоты и задыхаясь в тесноте каморки. Дьюранд поддерживал ее за плечи.

— Боже! Боже!

— Что случилось? — спросил он, стараясь говорить потише. Далеко ли разносятся их голоса?

— Я только закрыла глаза… и оказалась где-то в другом месте. И какой-то другой. Я стряпала. Здоровенный глиняный горшок стоял на открытом очаге. Рядом виднелась дверь, воздух был очень холодным.

Дьюранд вспомнил собственные видения.

— Я как раз собиралась вытащить какие-то плавающие кусочки шумовкой, — продолжала Дорвен. — Ноги у меня были босыми. Мы вроде о чем-то толковали. А потом на дороге за окном началось смятение. Застучали копыта — мы нечасто слышим звук копыт в нашем переулке. Откуда-то взялись солдаты. Всадники на огромных лошадях. — У нее даже голос изменился, стал не такой, как обычно. — Солдаты ринулись по улице, ворвались в дом. Я попыталась спрятать детей за юбкой. Зашептала им: «В окно! Вылезайте в окно!» Кто-то из солдат ухватил меня за шаль. Я вырвалась, тоже выскочила в окно. Там сточная канава, что течет к морю; мы выкидывали туда отбросы. Я думала, они за мной не погонятся. Но они не отставали. На дне была вода. Я услышала крик…

Дьюранд резко встряхнул ее.

— Это была не ты!

— Помню плеск… падение в воду…

— Ты в полной безопасности!

— Она мертва, Дьюранд.

Дьюранд лихорадочно пытался думать, глядя в бойницу.

— Похоже на нижний город. Где-то там.

— В воздухе полно духов, — промолвила Дорвен, и Дьюранд почти увидел их: обезумевшие души, потерявшие слишком много и слишком быстро, непогребенные, безымянные. Многие тысячи были сегодня насильственно вырваны из мироздания — и мало кому удалось перед смертью повидать священника или мудрых женщин, которые облегчили бы им уход.

Многие пополнят число Утраченных душ — одна из них и застигла Дорвен в краях между сном и смертью.

— Я только закрыла глаза… — пролепетала бедняжка.

Дьюранд поднял ее, насквозь промокшую от ледяной воды.

— Святилище! Оно ведь остановило посланцев Радомора… Мы устроим тебя возле алтаря и посмотрим, кто из духов посмеет пробраться мимо отца Оредгара. На их месте я бы не стал и пытаться.

Дорвен кивнула.

Он готов был оставаться с ней, пока слуги герцога не придут швырнуть его со стены. Но вместо этого лишь помог дрожащей Дорвен подняться и повел ее прочь по темному коридору.

Небесное Око вернулось в темный зал. Все поверхности в башне Гандерика были покрыты копотью. Все лица потемнели, лишь сверкали глаза.

Альмора играла. Дорвен украдкой бросала на Дьюранда странные взгляды — случая поговорить у них не было. Как она? Рядом с ней сидел Ламорик. Дьюранд сглотнул и крепко-крепко зажмурился.

Расправляясь с выданными на завтрак скудными порциями хлеба, рыцари прикидывали шансы выстоять. Когда прискачут на помощь бароны? Сколько надо держаться замку? Они спорили и так, и этак, покуда старый Конзар не произнес веско и холодно в наступившей вдруг тишине:

— Мы узнаем правду от самого Радомора. Если он явится с безумной силой и бросит на стены лестницы, когда еще и угли остыть не успеют, значит, он видел наших союзников, и они совсем близко.

Все глаза — даже синие глаза герцога — были обращены на капитана.

— А если Радомор, — продолжил Конзар, — будет подступать неспешно, мы поймем, что помощи не видать.

Дьюранд присоединился к остальным, и вместе они поднялись на стены взглянуть, что происходит. Армия Радомора проявила себя лишь тем, что методично разрушала высокие здания, падавшие в тучах сажи и копоти. Саперы и солдаты трудились на больших дорогах, расчищая обломки, чтобы могли проехать осадные машины. Столь же неспешными темпами наступление продолжалось следующие семь дней. И каждый такой осторожный шажок вперед рассматривался осажденными как еще один довод в давно разрешенном споре. Помощи ждать не приходится.

Дьюранд задыхался между Ламориком и его женой.

Когда в зал вползала ночная стужа, беженцы начинали ссориться из-за одеял, даже из-за старых гобеленов, хранившихся в каморке под лестницей. Скоро подкрался голод, и Дьюранд входил в число людей, отвлекавших маленькую Альмору, пока в конюшне резали на мясо коней, не пригодных для войны.

Дорвен старалась держаться вместе с Альморой. Малышка кружила вокруг нее, точно крохотный черный ястреб на цепочке: не отбегая далеко и звонким серьезным голоском сообщая обо всем, что видит.

Каждый день Дьюранд принимал решение положить всему этому конец. Однажды он спустился по лестнице и застал внизу патриарха: бородатое лицо старца казалось суровым и серебристым, как на старинной монете. На коленях он баюкал спящую Альмору.

Проглотив тревогу, Дьюранд прошептал:

— Вы очень добры к ней, ваша светлость. Она столько всего перенесла за свою недолгую жизнь.

Старец улыбнулся.

— Полагаю, это она очень добра ко мне. Нелегко смотреть, как горит город, — и по-прежнему цепляться за старые истины, что ты изрекал в безбедные дни мира. «Где же во всем этом Владыка Небесный?» Я подумаю, а она ответит.