— А ты всегда ездишь с цепом, — проговорил он.

Бейден вздрогнул.

— Ну и что с того, блаженненький ты наш?

— Ты был не очень-то рад в той аллее в Акконеле. Ты там?..

— Ты о чем? Как ты меня отпихнул? Хм-хм. Авось и тебя кто-нибудь этак пихнет в неподходящий момент. Был бы тебе урок.

— Может, и пихнет, — пробормотал Дьюранд. А может, уже и пихнули. Он так и видел, как сукин сын скачет вслед за ним по Акконелю и старый цеп дребезжит, точно мешок гвоздей. Он даже ощутил в ладони кожаную оплетку меча Оуэна.

А потом вдоль колонны разнеслись крики: сбоку показался один из дьявольских псов — здоровенный, ржаво-рыжий, как кусок старого железа. Дьюранд выхватил из ножен оуэновский меч, но не успел он пришпорить своего скакуна, как со всех сторон уже защелкали арбалеты, посылая летучую смерть.

На глазах у всей колонны стрела за стрелой, свистя, пролетала через неторопливо идущего пса.

— Прах побери! — пробормотал Бейден. — Мазилы! Наверняка промахнулись.

А пес тем временем скрылся за следующим гребнем. Стальные зазубренные острия причинили ему не больше вреда, чем камешки и веточки, которыми швыряются крестьянские дети.

А Ламорик вел своих людей все дальше и дальше в Ирлак.

Пока офицеры обсуждали стратегию и характер земель отсюда до Ферангора, Дьюранд по-прежнему корчился от боли, куда более мучительной, чем боль в сломанных костях. Надо поворачивать! Но поскольку Ламорик и его советники твердо решили идти вперед, ему оставалось лишь смотреть в оба и скакать рядом с Бейденом в последних рядах Ламориковой гвардии.

А сидеть в седле было по-прежнему тяжело. Бутылка Хагона скоро опустела. Приступы боли у Дьюранда сливались в единое тягостное полузабытье — он словно бы вновь качался на волнах или барахтался в холодных объятиях Сильвемера.

Очнулся он словно от удара молнии: на плечо, выхватывая молодого рыцаря из серого тумана видений, опустилась какая-то тяжесть. Острые, точно иголки, когти впивались в тело. Черные крылья били по лицу. Мышцы Дьюранда свело от боли. Он не мог ни отшатнуться, ни бежать. На каждом плече у него сидело по грачу.

Острый, точно кинжал, клюв почти утыкался в череп Дьюранда.

— Наконец-то, наконец-то близится долгожданный час, когда решатся все судьбы.

Шепот вился вокруг головы, как надоедливая муха.

— И судьба нашего бедного герцога: кто он — король или падаль, — добавил второй грач. Из перьев у него ползли личинки червей, копошились у самого носа Дьюранда. В голове Дьюранда так и звучал мерзкий шепот. Уж скорее бы и правда герцог вместе со своими тварями превратился в падаль!

Пока молодой человек дремал, армия словно превратилась в туманное облако, из которого доносились голоса. Сколько бы времени сейчас ни было, низкие тучи и морось почти задушили рассвет.

— Сколько мы ждали, братец?

— Я бы начал отсчет с того, как первый шепот повел нас на север.

— Сон! За три луны до Радоморовой битвы в Хэллоудауне.

И сами Грачи, и все их игры давно уже стояли у Дьюранда поперек горла, но что ему, скрученному болью и потрясением, оставалось, кроме бессильной злобы?

— Всего лишь улыбка во сне. Ночь за ночью.

— Мы тебе не рассказывали, сэр Дьюранд?

Молодой рыцарь скривился и прорычал:

— О чем вы говорите…

— Человек, который улыбался. И ждал. Запертый в каменной ночи.

— Разве мы не рассказывали?

— Окутанный паутиной. Покрытый ковром пыли. Он шептал. И мы слышали каждое слово.

Мерзкий шепот роился в голове Дьюранда, и тот вдруг мимолетно увидел их — двух колдунов за триста лиг к югу отсюда. Берхард рассказывал истории про павших жрецов, что бродят по пустынным местам, по заброшенным кладбищам. Грачи!

— Могли ли мы не прийти?

— Вы просто спятили! — рявкнул Дьюранд. Что за дьявол мог призвать этих гнусных тварей? Уж только не Радомор. По их же собственным словам, они двинулись в путь на север, когда Радомор был еще героем — счастливо женатым наследником, что скачет во главе королевского войска.

Серое небо за колонной шагающих солдат потемнело. Дьюранд силился сделать хотя бы глоток воздуха. В этих проклятых когтях он просто-напросто утонет на суше, на глазах у тысячи человек.