– Тсс!.. – сказала мать. – Тут кто-то лежит на ступени – мужчина. Обойдем его.

Они быстро перебежали на противоположную сторону улицы и остановились.

– Он спит, Тирса! Стой здесь. Я посмотрю, заперта ли дверь.

Сказав это, мать тихо подошла и решилась толкнуть калитку, но она так и не узнала, была ли та заперта, потому что в эту минуту мужчина беспокойно вздохнул и, повернувшись, сдвинул платок на своей голове так, что лицо открылось и на него упал яркий свет луны. Она взглянула на него и вздрогнула, опять взглянула, немного постояла, сложила руки и подняла глаза к небу в немой мольбе. Минуту спустя она бросилась назад, к Тирсе.

– Как Бог свят! Этот мужчина – мой сын, твой брат!

– Брат? Иуда?

Мать быстро схватила ее за руку.

– Пойдем, – сказала она шепотом, – посмотрим на него вместе еще один раз – только раз, потом... помоги рабыням твоим, Господи!

Они, держась за руки, быстро перешли улицу. Когда их тени упали на него, они остановились. Одна из его рук свободно лежала, распростертая на ступеньке. Тирса упала на колени и хотела поцеловать ее, но мать отдернула ее назад.

– Ни за что на свете, ни за что на свете! Мы нечистые, мы нечистые! – шептала она.

Тирса отшатнулась от него, как будто прокаженным был он. Бен-Гур лежал мужественно прекрасен. Его щеки и лоб загрубели от солнца и ветра пустыни, из-под светлых усов красовались ярко-красные губы и белые зубы, а мягкая борода не скрывала округлость подбородка и шеи. Каким красавцем казался он матери! Как сильно желала она обхватить его руками и, прижав его голову к своей груди, целовать его, как в былое время его счастливого детства! Где она черпала силу превозмочь это желание? В своей любви – в материнской любви, которая тем и отличается от всякой другой, что полна нежности к любимому дитя и безжалостна к себе – отсюда вся ее сила. Ни за возвращение здоровья и богатства, ни за всевозможные радости жизни, ни даже за самую жизнь она не решилась бы коснуться своими прокаженными устами его щеки! Но коснуться его она должна была во что бы то ни стало! В тот самый момент, когда она наконец нашла его, она должна была отказаться от него навсегда! Пускай судят матери, как больно, мучительно тяжело ей было! Она подползла к его ногам, коснулась губами одной из сандалий, коснулась еще и еще. Всю душу, казалось, вложила она в эти поцелуи. Он пошевелился и отбросил руку. Они отодвинулись, но слышали, как он пробормотал во сне:

– Матушка моя! Амра! Где же?..

И он опять погрузился в глубокий сон.

Тирса внимательно вслушивалась. Мать спрятала лицо в пыли, стараясь заглушить рыдания, от которых разрывалось ее сердце. Она почти желала, чтобы он проснулся.

Мать позвала Тирсу, они встали и, еще раз взглянув на Иуду, как бы желая неизгладимо запечатлеть его образ в своей памяти, вышли на улицу, держась за руки. Затем они возвратились и остановились, смотря на него, ожидая, что он проснется, ожидая сами не зная чего.

Между тем из-за угла дворца показалась другая женщина. Две стоящие в тени совершенно ясно видели ее: худая, несколько сгорбленная, смуглая, седоволосая, чисто одетая рабыня, она несла корзину, наполненную овощами. При виде человека на ступеньке она остановилась, потом нерешительно двинулась дальше и, осторожно обойдя спящего, подошла ко входу, довольно легко отодвинула засов и просунула руку в отверстие. Одна из широких досок в оставленной створке бесшумно качнулась и наполовину сдвинулась. Она просунула туда корзину и собиралась последовать за ней, но из любопытства решила взглянуть на незнакомца, лицо которого было открыто.

Невольно следящие за ней услышали восклицание и увидели, как женщина протирала себе глаза, как бы не доверяя им, затем наклонилась, всплеснула руками, дико взглянула вокруг, посмотрела еще раз на спящего, схватила его свободную руку и крепко поцеловала ее. Разбуженный этим Бен-Гур инстинктивно выдернул руку, после этого, взглянув на женщину, шепотом спросил:

– Амра! О Амра! Ты ли это?

Доброе существо было не в силах отвечать ему, она кинулась ему на шею, рыдая от радости.

Он нежно отвел ее руки и гладил ее смуглое лицо, мокрое от слез. Стоящие в стороне услышали, как он сказал:

– О Амра, расскажи мне о матери, о Тирсе! Говори, умоляю тебя!

Амра только рыдала.

– Ты их видела, Амра? Ты знаешь, где они? Скажи мне, что они дома!

Тирса шагнула вперед, но мать, угадав ее намерение, схватила ее и прошептала:

– Не иди – ни за что. Мы нечистые, мы нечистые!

Ее любовь была безжалостна. Как бы ни разрывались сердца обеих, но Бен-Гур не узнает, что с ними: она твердо стояла на этом.

Между тем Амра от этих вопросов только сильнее рыдала.

– Ты хотела войти? – спросил он, увидев отодвинутую доску, – так пойдем. Я пойду с тобой.

Говоря это, он встал.

– Римляне, да будет над вами проклятье Господне! Римляне лгут. Дом мой. Встань, Амра, и пойдем!

Через минуту они вошли, предоставив двум женщинам, стоявшим в тени, безнадежно смотреть на ворота, в которые они не войдут никогда.

Мать и дочь вернулись на пыльную мостовую. Они исполнили свой долг, доказали свою любовь. На следующее утро их нашли и выгнали из города: "Прочь! Вы принадлежите к мертвым: идите к ним". Эти слова мучительно звучали в их ушах, когда они удалялись под градом камней.