– О, как жестоко будет с моей стороны слышать, как он говорит о вас, видеть, как он ходит, разыскивая вас, чувствовать всю его любовь к вам и даже не сказать ему, что вы живы!

– Можешь ли ты сказать ему, что мы здоровы, Амра?

Служанка прижала руки к сердцу.

– Нет, – сказала госпожа, – поэтому молчи. Иди и возвращайся вечером. Мы будем ждать тебя.

– О госпожа, тяжело это бремя, и трудно мне будет нести его... – сказала Амра, припадая лицом к земле.

– Но насколько тяжелее было бы ему увидеть нас, – отвечала мать, передавая Тирсе корзину. – Приходи сегодня вечером, – повторила она, подняв кувшин и направляясь к могиле.

Амра дождалась, стоя на коленях, пока они исчезли, потом печально пошла домой.

С этих пор она постоянно прислуживала им утром и вечером так, что они не нуждались ни в чем необходимом. Холодная и безнадежная могила была для них менее безотрадна, чем камера в цитадели. Дневной свет золотил ее дверь, и они любовались прекрасной природой. Под открытым небом легче ожидание смерти.

Маллух начал поиски Гуров с цитадели Антония, притом смело, посредством прямой справки у главного трибуна. Он передал чиновнику историю семьи, изобразив все дело вовсе не преступным. Теперь, по его словам, оставалось узнать, жив ли кто-нибудь из несчастных, и подать петицию кесарю, прося о восстановлении их имущественных и гражданских прав. Он не сомневался, что такая петиция приведет к следствию по высочайшему повелению, которого друзьям этого семейства нечего опасаться.

В ответ трибун обстоятельно изложил Маллуху историю нахождения двух женщин в цитадели и позволил прочесть меморандум, составленный на основании их показаний о себе. Когда его попросили позволения снять копию, то он разрешил и это. Маллух поспешил к Бен-Гуру.

Нельзя передать впечатление, которое ужасный рассказ произвел на молодого человека, – оно было слишком глубоко. Он долго, очень долго сидел молча с побледневшим лицом и сильно бьющимся сердцем, затем, как бы останавливаясь на самых едких мыслях, прошептал: "Прокаженные! Прокаженные! Они – мать и Тирса – прокаженные! Доколе же, доколе, о Господи!" Минутами он в справедливом гневе и горе доходил до страшной ярости, до безумной жажды мести, которая, должно сознаться, была почти бессильна. Наконец он встал.

– Я должен найти их. Может быть, они умирают.

– Где же ты их найдешь? – спросил Маллух.

– Они могут находиться только в одном месте.

Маллух возражал и в конце концов добился того, что распоряжение дальнейшими поисками было вверено ему. Они вместе отправились к воротам напротив холма Дурного Совета, с незапамятных времен служившего местом, где прокаженные просили милостыню. Там они простояли целый день, расспрашивая о двух женщинах и предлагая щедрую награду тому, кто укажет их. Так они поступали день за днем в течение полутора месяцев. Страшное население холма было тщательно обследовано самими прокаженными, причем предложенная награда служила могущественной побудительной причиной, ибо они были мертвы только по закону. Наконец, они вторглись и в зияющую могилу внизу холма и подвергли допросу ее обитательниц, но последние твердо хранили свою тайну. В результате оказалась полная неудача. Некоторое время спустя им стало известно, что не так давно власти изгнали каменьями за Рыбные ворота двух прокаженных женщин. Некоторые данные и совпадение чисел привели Бен-Гура к заключению, что пострадавшие были его родными, но старые вопросы "Где они, что с ними случилось?" по-прежнему оставались открытыми.

– Не довольно было заразить их проказой, – говорил сын все с большей и большей горечью, – нет, этого было мало: их нужно было выгнать каменьями из их родного города! Мать умерла! Она ушла в пустыню! Она умерла! Тирса умерла! Один я живу! А зачем? Доколе же, о Господи, доколе, Господи Боже моих отцов, будет стоять этот Рим?

Полный отчаянья, гнева и жажды мщения он вышел во двор канны и увидел, что тот набит прибывшими ночью людьми. Во время завтрака он стал прислушиваться к некоторым из них, и одна группа особенно привлекла его внимание. То были большей частью юноши статные, живые, смелые, с провинциальными манерами и выговором. В их взглядах, в какой-то неуловимой особенности осанки, в блеске их глаз проглядывал дух, не свойственный низшим классам иерусалимских жителей, который обыкновенно считают особенностью жителей горных округов, хотя вернее считать его просто результатом здоровой и свободной жизни. Бен-Гур скоро убедился, что это были галилеяне, приехавшие в город по разным делам, но главным образом для участия в празднике Труб, отмечаемом в этот день. Они сразу заинтересовали его как уроженцы области, в которой он надеялся найти сильнейшую поддержку своему делу. Пока он, наблюдая за ними, думал о возможности сформировать из таких удальцов легион с дисциплиной по римскому образцу, во двор вошел человек с сильно раскрасневшимся лицом и сверкающими глазами.

– Почему вы здесь? – сказал он галилеянам. – Раввины и старейшины идут из храма к Пилату. Собирайтесь скорее и пойдемте с ними.

Они моментально окружили его.

– К Пилату? Зачем?

– Они открыли заговор. За новый водопровод Пилат хотел расплатиться деньгами, взятыми из храма.

– Как! Священными сокровищами? – спрашивали они друг друга с горящими глазами. – Это Божьи деньги. Корван [52] !.. Пусть он посмеет тронуть из них хоть шекель!

– Пойдемте, – воскликнул вестник. – Шествие теперь возле моста. Весь город хлынул за ними. Мы можем пригодиться. Торопитесь!

Задумано – сделано. Моментально они сбросили лишнюю одежду, и часть их уже выступила с обнаженными головами и в коротких безрукавках. Затягивая пояса, они сказали:

– Мы готовы!

Тогда Бен-Гур обратился к ним, говоря:

– Галилеяне, я – иудей. Примете ли вы меня в свое общество?

– Нам, может быть, придется сражаться, – возразили они.

– О, в таком случае я не первый обращусь в бегство!

Этот ответ привел их в веселое настроение, и вестник сказал:

– Ты, по-видимому, довольно крепок. Пойдем.

Бен-Гур тоже снял верхнее платье и, затягивая пояс, спокойно спросил:

– Вы думаете, будет битва?

– Да.

– С кем?

– Со стражей.

– Зачем вы будете с ней биться?

Они молча взглянули на него.

– Хорошо, – сказал он, – мы поступим так, как сможем, но не лучше ли нам выбрать вождя? Он всегда есть у легионеров, и потому-то они способны к единодушному действию.