Шрифт:
– Он не хочет жениться… Он не любит меня…
– Не любит! – Разъяренный рев Тиара заставил принцессу замолкнуть, слезы сами высохли, и теперь о недавней истерике напоминала только напавшая на девушку икота. – А о чем он думал, когда…
Молодой человек снова вскочил на ноги и, как раненый зверь, заметался по комнате. Внезапно он остановился и спросил:
– Ты будешь счастлива, если гаденыш женится на тебе?
Принцесса перестала икать, села, посмотрела на брата с надеждой и прошептала:
– Да!
– Тогда назови его имя.
– И мне тоже интересно его услышать, – проскрипел старческий голос, и Тиар увидел знакомую серую хламиду избранного брата, шагнувшего навстречу правителю из-за тяжелых полотнищ прикроватного балдахина.
Глава 18
Разная работа бывает на свете, хорошая и не очень, кому как повезет.
Худой и сутулый мужчина лет двадцати пяти от роду, поерзав на жестком табурете, украдкой вздохнул. Работа ему не нравилась. Да и кому доставит удовольствие следить за исполнением наказаний?! Всего-то два месяца в этой должности, а уже по ночам кошмары снятся. Ладно, когда убийц или насильников пытают – заслужили, а когда… Да что тут говорить! Вот накопит денег на товар, откроет лавку и уйдет отсюда!
Он с завистью покосился на палача. Вот кого ничто не берет, даже обедает в пыточной. И спит наверняка спокойно.
Палач возился у стола с инструментами, выбирая подходящий. До этого он обошел закованного в цепи юношу, разглядывая его со знанием дела. Тот висел с задранными над головой руками на толстой цепи, вкрученной в потолок, касаясь пола только кончиками сапогов.
Наконец палач выбрал плеть о трех концах из тяжелой, плотной кожи. Первый удар разорвал тонкую ткань рубашки, и на коже вспухли кровавые полосы. Узник прикусил губу, чтобы сдержать рвущийся стон. Где-то после десятого удара мальчишка обвис на цепях – ноги отказывались его держать, но по-прежнему молчал, зло сверкая глазами. А потом и вовсе поднял голову, усмехнулся и посмотрел на мучителя.
Палач, озадаченно хмыкнув, подошел ближе, чтобы рассмотреть результат. На спине узника от одежды остались жалкие лохмотья, пропитанные кровью.
Мужчина, пожав плечами, проворчал себе под нос:
– Стойкий, значит… А если вот так?
И плеть просвистела с особой силой, захватив плечо, разорвав рукав. Сквозь прореху стал виден затейливый узор татуировки, перечеркнутый красной полосой рассеченной плоти.
Спокойный голос писаря произнес:
– Пятнадцать…
Снова свист плети, влажный чмок о мягкое тело, тот же бесстрастный голос:
– Шестнадцать…
Толстая цепь звякнула и качнулась.
– Семнадцать… восемнадцать…
На этой цифре тело узника дернулось и обвисло, его сознание погасло, милосердно спасая паренька от окружающего кошмара.
– Воды принести? – деловито поинтересовался писарь.
– Нет! – осадил доброхота палач. – Тебе что, больше всех надо? Пусть так висит.
– Так наказание же! – неуверенно возмутился писарь. – Он даже не застонал ни разу!
– А я и так его исполняю! А если кто-то не верит, могу для убедительности пройтись по шкуре! Хочешь?
Служка затряс головой.
– Правильно не хочешь, – осклабился палач. – От моего удара ты не только застонешь, ты так заорешь, что в башнях услышат!
– А чего он не орет-то? – несмело усомнился писарь.
– Воин, – уважительно сказал заплечных дел мастер. – Таких хоть до смерти запори, рта не откроют. А до смерти нельзя… приказа не было.
Тут палач немного схитрил – приказ-то был. Избранный брат Масген шепнул на ухо, что не огорчится, если паршивец не доживет до утра, да только и он, Берн, не слепой. Татуировка на плече – не простой узор. Такие получают только очень близкие друзья его величества за особые заслуги. А ну как король к утру одумается? И решит, что погорячился? Как бы за порку не взгрели, приказ-то жрец отдавал… Да и знает ли вообще его величество об узнике?
– Ты считай лучше, а то я не умею.
– Тридцать… Тридцать один…
Писарь с жалостью посмотрел на пленника, размышляя, не стоит ли скостить несколько ударов, раз палач считать не умеет. Да только где гарантия, что за дверями не прячется соглядатай?!
Мужчина в сомнении почесал кончик носа – глазом моргнуть не успеешь, как окажешься рядом с несчастным.
– Тридцать два…
Однако палач-то прыть сбавил… Иначе как объяснить, что на спине еще мясо осталось? Хотя… как ни крути, а шансов выжить нет – перенести восемьдесят ударов не по силам взрослым мужчинам, не то что таким… воробьям. В чем же провинился мальчишка? Ни обвинений, ни судей… Кроме жреца – никого. Стражников и тех выгнали.
Но жрец выглядел довольным, когда уходил.
Писарь все же сбился со счета, покосился на дверь и рискнул:
– Сорок один… Сорок пять… Сорок восемь… Пятьдесят три… Пятьдесят шесть…
И все-таки что такого страшного натворил этот чужеземец?
Боль, лишившая сначала сознания, вырвала потом из спасительного забытья.
Девушка, дернувшись, попыталась нащупать ногами пол. Странно, но ей это удалось. Видно, палач немного приспустил цепь – получилось встать на всю ступню.