Все рассыпалось.

План состоял в том, чтобы забрать Рипли у Миа. Один из докторов сказал — важно, чтобы хотя бы кто-нибудь из них побыл с ней, поэтому они с Норой договорились сидеть возле Фрэнки по очереди. Мысль о том, что его малыш останется в больнице один и совсем беззащитный, никак не укладывалась в голове. Это было похоже на то, будто кто-то лопата за лопатой сыплет ему в отверстую грудь и живот раскаленный прибрежный песок. Волна за волной. Лопата за лопатой.

«Рипли, — твердил он про себя. — Ты должен быть сильным во имя Рипли».

Но, въехав на подъездную дорожку, он неожиданно для себя пошел не к Миа, а к двери своего дома Пробрался сквозь кондиционированный полумрак гостиной и сел на диван, чувствуя во всем теле зуд отчаяния. Все представлялось его взору каким-то хрупким. Он уставился в молчащее пространство перед собой. На кухне щелкнул и включился холодильник.

Он не знал, что делать, но сделать что-то был обязан. Не быть же посторонним наблюдателем.

Сначала он не услышал стука, а потом чуть не подпрыгнул от неожиданности. Перевел дух, мельком увидев за окном тень. Потер ладонями лицо, провел скрюченными пальцами по волосам. Врач в нем рассмеялся: люди всегда так себя ведут, когда разваливаются на куски и пытаются себя собрать.

Он открыл дверь, растерянный, в горячей испарине и холодном поту.

Теодор Гайдж в упор смотрел на него, щегольски одетый и совсем не похожий на ту растрепанную развалину, которая предстала перед Томасом несколько дней назад. Он был в тщательно подобранном, хотя на первый взгляд и случайном наряде, какой надевает богатый человек, пытаясь смешаться с толпой: желтой рубашке с короткими рукавами и слишком высоко подтянутых джинсах, из-под которых выпирало объемистое брюшко. Он весь так и дышал чистотой и опрятностью, как заново родившийся христианин.

— Могу ли я поговорить с профессором Томасом Байблом? — учтиво осведомился он.

Миг нереальности миновал, тишину нарушало только солнечное пение птиц, крики играющих детей да шум транспорта с пролегающей неподалеку автострады — звуки, которые Томас слышал всякий раз, когда открывал дверь летом.

— Да, — ответил он, — то есть это я, мистер Гайдж.

Какая-то мучительная гримаса исказила небритое лицо мужчины.

— Я ждал, пока вы вернетесь, — сказал он, кивая в сторону «порше», припаркованного на выбеленной солнцем улице. — Я узнал вас, но потом... когда увидел ваше лицо. — Он помялся. — Насколько вам известно, я вижу только незнакомцев.

— Чем могу помочь? — спросил Томас.

— Я слышал о вашем сыне, профессор Байбл. И я... — Миллиардер в нерешительности облизнул пересохшие губы. — Я хотел сказать, что мне жаль...

Томас моргнул, неожиданно почувствовав презрение к этому человеку.

— Если честно, вы не показались мне жалостливым, мистер Гайдж.

Мужчина оценивающе сощурился.

— Понимаю, профессор Байбл. Вполне понимаю. Вы обратились ко мне за помощью, а я вас выставил. — Он легонько, аристократически вздохнул. — Но...

— Но что, мистер Гайдж?

— Послушайте. Мы с вами знаем весь ход расследования, понимаем всю эту «опергруппу» — все это чушь. Им нужен ваш друг, это несомненно, но им также нужно, чтобы о нем как можно дольше никто ничего не знал. Это не имеет никакого отношения к справедливости...

Внезапно Гайдж огляделся, будто ему пришло в голову, что их подслушивают. Он наклонился ближе.

— Это вопрос гигиенический.

Томас кивнул и почувствовал, как из глубин его существа поднимается волна ненависти.

— Так что вы предлагаете? Идти в газеты?

Отчасти именно из-за этого они с Норой и поссорились.

Нора предлагала расписать все в Интернете — но такое предложение Томас немедленно отверг. Они располагали только силами ФБР, и Томас вовсе не собирался поддаваться обманчивому убеждению, что он «знает лучше, чем...». Люди всегда считают, что они знают лучше, а это не так.

— Полагаю, вы не думаете, что я боюсь? — спросил Гайдж. — Я человек со связями, мистер Байбл, человек, который может многое. То, что они говорят насчет золотого правила, [44] — правда, поверьте мне. Но вам понадобятся доспехи Бога, чтобы торжествовать победу в этом случае. У меня есть старые друзья, сенаторы, которые просили меня им больше не звонить. И мне сказали...

Гайдж запнулся и нахмурился.

— Что сказали? — Щека Томаса стала непроизвольно подергиваться. — О чем вы вообще?

Лицо Гайджа, почти такое же красивое, как обросшая бородой бейсбольная перчатка, утратило всякое выражение.

— Ни о чем, — ответил он.

— Тогда зачем вы здесь?

Гайдж облизнул губы.

— Я всего лишь ставка, — наконец сказал он, — но у вас, мистер Байбл, у вас на руках козыри.

— Итак?

— Итак... я располагаю средствами... Такими средствами, которые людям вроде вас и не снятся. Просто хочу, чтобы вы знали, что для меня это вопрос справедливости. К черту гигиену.