— Это комната, — тихонько проговорил Фрэнки.

— Ты сам сказал, что хочешь спать здесь один.

— Ничего я не говорил.

Рипли в отчаянии хлопнула ладонями по спальному мешку.

— А вот и говорил. Я сама слышала, Фрэнки. А теперь — спи!

— Но я передумал, Рипли.

— Фрэнки-и-и!

— Чего?

Поняв, что от Рипли ответа не дождешься, он отвернулся от сестры, широко раскрытыми глазами уставившись на освещенный фонариком потолок палатки. Прохладный летний воздух пах приближающейся осенью... Скоро он пойдет в детский сад! Но снаружи простиралась темнота и было пустынно, там лежали неизмеримые пространства, по которым бродили ужасные призраки. Издали донесся собачий лай. Сердитый.

— А где Бар?

— В до-о-оме, — угрожающе произнесла Рипли.

Ей казалось, что она така-а-а-ая большая. Но скоро Фрэнки перерастет ее, и никто уже не скажет ему, что делать, и он будет спасать детей от зловещей кукурузы, пуль и динозавров. Даже психи будут его бояться. На прошлой неделе, когда Миа уснул, ожидая, пока папа заберет их, они с Рипли смотрели шоу про психов — потрясное шоу. Они видели даже фотографии с места преступления: подтеки крови свисали со стен, как спагетти. Рипли называла их психосы. Очень плохие дяди, совсем как дядя Кэсс...

Фрэнки чего-то там захихикал, прошептал:

— Психосы!

Он решил, что ему нравится это слово.

— Психосы! — прошипел он опять. — Пси-хо-сы!

Затем ему послышалось потрескивание под нейлоновым пологом, и он снова испугался. А что, если это психос? Он судорожно сглотнул, подумав о том, какая большая и пустая темень лежит снаружи. Психос, он куда хочешь заберется, Фрэнки даже и не заметит. Как можно что-то знать, если ничего не видишь? Может, это на него лаяла собака, на больного психоса, прячущегося между домами, чтобы сделать из кого-нибудь спагетти?

Фрэнки не хотел, чтобы из него делали спагетти.

— Пойду посмотрю Бара, — сказал он. — Папа говорил, что Бар — экстрасенс.

— Прекрати скулить! — сказала Рипли маминым голосом.

— Ты не мама, — пробормотал он.

Потом он услышал... Звук шагов, с присвистом шелестевших по влажной от росы траве. Ш-ш-ш-ш-бух, ш-ш-ш-ш-бух...

— Рипли! — задушенно произнес он.

— Слышу, — ответила она, теперь так же тихо, как и брат.

Ш-ш-ш-ш-ш-ш-бух...

Фрэнки повернулся и увидел искаженное от ужаса лицо сестры. Фонарик лежал между ними, освещая ее лицо снизу. Еще вечером она подставляла фонарик снизу к подбородку и корчила страшные рожи. Фрэнки только смеялся. Теперь лицо у нее было страшнее страшного.

— Я не хочу, чтобы из меня делали спагетти, — пробормотал Фрэнки. — Рипли-и-и-и...

По крыше палатки раздался тяжелый удар. Схватив фонарик обеими руками, Рипли направила его туда.

Что-то остроконечное мелькнуло сквозь оранжевый нейлон.

У Фрэнки перехватило дыхание. Он хотел завопить что есть мочи, но в горле застрял комок.

Снова что-то ударило сверху. Резко дернув фонариком, Рипли направила его на вход.

За москитной сеткой стояла черная-пречерная ночь. Молния стала расстегиваться — блестящий зубчик за блестящим зубчиком.

Щелк-щелк...

Рипли пронзительно взвизгнула. Молния разошлась. В палатку ворвалось что-то темное, свет исчез. Фрэнки почувствовал, как чья-то лапа железной хваткой впивается в его живот.

— Я — медведь! — прогремел голос, и папино смеющееся лицо возникло в свете фонарика. Безжалостные пальцы продолжали щекотать детей.

Фрэнки и Рипли взвизгнули и расхохотались от удовольствия.

Хотя и стало тесновато, Томас лежал с детьми, пока за шуточками и прибауточками их не сморил сон. Затем, держа фонарик над головой, так чтобы от него на землю падало только маленькое пятнышко света, осторожно выбрался из палатки.

— А-а-а-а, — негромко протянул он, застегивая молнию на джинсах и строя гримасу посмешнее, потому что знал, как захихикали бы дети, застань они его за этим занятием.

Потом прошел в глубину двора и сел.

Вытащив из холодильника бутылку «Роллинг рок», он открыл ее и стал разглядывать темный двор: шаткую изгородь, одинокий клен, детские качели, то место, где они с Норой однажды хотели устроить пруд. Он чувствовал себя одновременно печальным и гордым — ему казалось, что именно эти чувства одолевают большинство мужчин, критически озирающих свои скромные владения.

Странно, как часто слово «мой» заставляло его стыдиться, применимо к вещам.

«Вот моя хибара, — подумал он, делая глоток. — Пристанище неудачника, но... мое».

Значение полученных в детстве мелких душевных травм не волновало теперь практически никого в психологических кругах. Как принято было считать, дети — это отважные маленькие засранцы, способные многому противостоять. Их могли погубить только гены, выверты социальной уравниловки или чрезмерно дурное обращение со стороны родителей. Все остальное, по мнению экспертов, впоследствии стиралось.