Томас был не согласен. Мелкие травмы, подобно паукам, продолжали жить в надломах юношеского возраста, питаясь чем попало и оставляя поживу и более крупным хищникам. Его собственные родители были бедняками и алкоголиками, но школьные друзья происходили из относительно зажиточных и благополучных семей. Он вырос в постоянном стыде: коробка для ланча у него была как из реквизита фильма двадцатилетней давности, он стыдился своей купленной на распродажах одежды, побитых яблок вместо налитых и полновесных. Во время ланча он превращался в тихоню.

Теперь же стыд окрасил все принадлежавшее ему. Все «мое».

Но, как сказал бы Миа, в том и состояла вся суть экономической свободы. В стыде.

«Хотя дети, — подумал он, — это уже другая история».

Гордость, от которой готово разорваться сердце.

Он протер глаза и вскочил, заметив тень, мелькнувшую позади дома.

— Кто... кто?..

— Да я это, — сказал Миа, держа в руке свою бутылку. — Подумал, что так и не выпили вместе.

— Господи, Миа... — Томасу с трудом удалось отдышаться.

— Нервишки того?

— Тс-с, — сказал Томас, кивая на палатку посреди темного двора. — Дети только уснули.

Миа кивнул и рассмеялся.

— Они все чего-то шептались насчет какой-то великой экспедиции на днях.

— Я обещал им еще на прошлой неделе, до того, как все стряслось. — Отчасти он сожалел, что уступает их неустанному давлению. Томас прекрасно знал, что при разводе это обычный парадокс: в пору семейного кризиса бывает тяжело не проявлять снисходительности и еще тяжелее — быть суровым. — Мне показалось, что невозможно постоянно жить в сумасшедшем доме — нужна хорошая встряска, развлечение.

Миа кивнул и спросил:

— Слышал чего-нибудь новенькое про Нору?

Томас скривился.

— Она все еще не хочет давать показания. Предпочитает отсиживаться за решеткой.

Кошмар, вызванный появлением Нейла, в последующие дни пару раз приобретал сюрреалистические оттенки. Арест Норы был самым ярким среди них. Простая мысль об этом провоцировала ощущение недоверия, похожее на то, что он ощутил после взрыва башен-близнецов, чувство, что кто-то запустил киноленту в Большом Просмотровом Зале и тень зловещего сценария надвигается на реальный мир.

Нора отказывалась верить, что Нейл имеет хоть какое-то отношение к происходящему.

Она любила его.

«Нейл и Нора».

— Бе-е-е-едная, бе-е-едная деваха, — сказал Миа, подражая ломаному шотландскому языку Фрэнки.

С того момента, когда Томас рассказал ему про Нору и Нейла, Миа проникся неискоренимой неприязнью ко всем потаскухам.

— Мне ее жаль, — признался Томас.

— А не следовало бы. И поделом сучке.

Томас ухмыльнулся, вспомнив старую тираду Миа но поводу «честных эпитафий».

— А я-то думал, ты хочешь, чтобы на твоем могильном камне выбили что-нибудь вроде...

— Вроде чего?

— «Да не бросит первым камень...»

— Это если ты живешь в Израиле. Да-да, называй меня теперь ханжой. Так или иначе, свою эпитафию я изменил.

— И как же она звучит теперь?

Миа воздел руки наподобие шатра.

— «В конце концов, это не смешно».

Томас рассмеялся, хотя что-то во всем этом вызвало у него мягкий толчок отвращения.

— А ты, оказывается, умник.

Улыбка зазмеилась на кислом лице Миа.

— Кстати, уж коли насчет горизонтального положения, — сказал он, — то как там дела со специальным агентом Самантой Логан?

Томас ухмыльнулся. Уже одно упоминание ее имени навело его на кое-какие мысли.

— Она как раз вернулась из Нэшвилла. Какой-то телепроповедник Джеки Форрест пропал без вести несколько дней назад.

Услышав об исчезновении Джеки Форреста, Томас спустился в подвал порыться на книжных полках, где он хранил учебники, которые присылали ему издатели-доброхоты и которые ему было лень выбросить. Он нашел то, что искал, сравнительно быстро, не только по безвкусному показному блеску корешка, но и потому что книга стояла рядом с заблудшим экземпляром его собственного труда «Сквозь потемки мозга». Совпадения иногда бывают такими жестокими.

Книжка, автором которой значился Джеки Форрест, называлась «Новый герой. Почему гуманизм это грех?» и была восьмилетней давности реликтом недолгого флирта Норы с фундаментализмом. Томас был все еще не в силах забыть, какое облегчение испытал, когда жена возвестила о своем возврате к агностицизму. Тогда Томас решил, что ему удалось доказать Норе, как неярко свечение, исходящее от Иисуса, по сравнению со светом Разума, но теперь ему казалось, что определяющим фактором была ее интрижка с Нейлом. Когда дело дошло до ее бессмертной души, Нора склонилась на сторону траха.