Получалась какая-то бессмыслица. Надрывающая сердце правда. Нора трахается с Нейлом. Нейл убивает невинных. Сэм преследует его, как гончая на пути карьеры, каковой она и была. Европа погибает от холода. Москва совсем пропала. Даже дураку ясно, что во всем этом нет никакого плана, никакого тайного автора. Все кричало о безразличии. Все! А те, кто думал наоборот, кто крепко втемяшил себе в голову преклонение перед такими понятиями, как простота, уверенность и низкопоклонство, только делали все еще хуже. Голосуя за демагогию «крепкой руки». Убивая во имя «х», «у» или «z».

Почему бы им просто не признать свое поражение и не дать миру погибнуть?

Слова Нейла... сказанные прошлой ночью.

— Ладно, надо что-то придумать, — сказала Сэм. — Чтобы Шелли прыгала от восторга... Нам не схватить этого парня без вашей помощи, профессор.

Так вот чего он хотел? Устроить охоту на Нейла? «Он причиняет людям зло...» Ну и что?

— Вы слышите меня, профессор? Профессор Байбл? Просни-и-тесь...

— Зовите меня Том, — сказал он.

«Мысли ясно. Мысли здраво».

Томас уже решил, что у него диссоциативная стрессовая реакция. Слабое чувство смещенности. Самоотстранение, словно каждая его улыбка, каждое слово, каждый вздох — притворны. Классические симптомы «кризисной фазы» стресса.

В мире Томаса Байбла все встало с ног на голову. Он стал неузнаваем, как прислуга Гайджа.

— Узнавание, — отрывисто произнес он, внезапно увидев ответ на предыдущий вопрос Сэм.

— Не спешите, Том. День выдался длинный.

Томас посмотрел на Сэм и улыбнулся.

— Я буду в форме. Мой мозг пластичнее, чем у многих.

— Как мои туфли, — заметила Сэм.

Торопливый стук каблучков Сэм эхом отскакивал от стен подземного гаража здания ФБР.

— Нейл говорит что-то об узнавании, — пояснял на ходу Томас — Он говорит, что узнавание — себя или других людей — зависит всего лишь от схемы прокладки нервных окончаний.

Сэм нахмурилась в пропитанной выхлопными газами полутьме.

— Не понимаю.

— Подумайте. Без узнавания мир пуст — именно это имел в виду Гайдж. В нем нет людей, только шумящие мозги, беспорядочно сталкивающиеся друг с другом.

Сэм задумалась над его словами и через несколько цокающих шагов, когда они уже подходили к лифту, спросила:

— Тогда зачем была вся эта затея с Повски? Доказать, что наслаждение сводится к схеме прокладки нервных окончаний?

— Почему бы и нет?

Сэм помрачнела, словно пораженная чем-то, о чем уже думала раньше.

— Мне не отделаться от впечатления, что он спорит с вами. Конкретно с вами, а не с миром вообще.

Томас ощутил, как судорожно сжался его желудок.

— Почему вы так решили?

Сэм устремила на него буравящий взгляд, почти маниакальный в своей напряженной пристальности.

— Потому что вы единственный можете расшифровать его послание. Без вас он обращался бы в пустоту, вам не кажется?

Зачем Нейл приезжал вчера? К чему это его признание? Незадолго до этого он оттрахал Нору — ее дурацкая выдумка с поездкой в Сан-Франциско ясно давала это понять. И что с того? Он трахает Нору, а потом заваливается без предупреждения, чтобы выпить и закусить со своим старым дружком Паинькой? Между одним и другим убийством — это как минимум. А накануне этого ФБР принимает решение отследить его старые знакомства...

Нейл Кэссиди, пожалуй, был самым ярким, самым заранее продумывающим из всех, кого знал Томас. Сэм была права. Нейл играл в игру, правила которой знал только Томас, из чего следовало, что он, Томас, просто должен играть с ним. Но зачем? Неужели Нейлу было просто нужно обучить своего реального противника — ФБР — этим правилам? Расшевелить их? Или (при этой мысли у Томаса перехватило дыхание) все это делалось ради его, Томаса, блага?

«Неужели он так меня ненавидит?»

Томас почувствовал резкую боль в груди. На какое-то мгновение он ощутил себя школьником, совершенно одиноким, брошенным своим единственным другом. «И все это время он трахал Нору...» А потом улыбался и хлопал Томаса по спине. Разве это не было свидетельством какой-то идеи фикс, патологической ненависти?

«Не обязательно», — вынужден был допустить профессор Томас.

Друзья испокон веков трахали жен своих друзей, даже тех, кого они действительно любили и уважали. Если они и испытывали ненависть, то, как правило, она помогала им логически обосновать свое предательство. «А твоя-то в постели неплоха». Или: «Ему это только на пользу». Такие грешки оказывали удивительно незначительное влияние на цепь ожиданий и взаимоотношений, из которых складывается дружба. Словно поведение двух друзей работало на разных частотах.