Глаза коллекционера забегали, он сделал шаг назад и чуть в сторону, будто приготовился спасаться бегством.

— Что вы, дорогой, что вы! Никаких криминальных дел у меня с покойницей не было, кто вам такое сказал?

— Нашлись доброжелатели. Слухами, что называется, земля полнится.

Коллекционер посмотрел на часы:

— Простите, Володя, у меня через полчаса встреча, очень важная. Рад был видеть. — С этими словами Максим Максимович поспешно ретировался.

Пятаков задумчиво посмотрел ему вслед. Почему он так запаниковал при упоминании таможенных дел? Боится попасть в поле зрения следствия, если станет известно, что покойная Аделаида подвела его с таможней? Аделаида таки его подвела, судя по тому, что Пятаков подслушал на инсталляции. Не так, конечно, как бедную Лиду, но подгадить сумела. Усмотрит ли Громова в этом мотив для убийства? Конечно, Максим Максимович человек пожилой, но если присмотреться к его нескладной фигуре, в ней чувствуется сила, а в круглых глазках вспыхивают энергия и решимость. Пятаков вспомнил крепкое рукопожатие коллекционера и зябко вздрогнул, представив его «с бритвою в руке». Начинаешь подозревать каждого, и любая версия кажется правдоподобной.

Но чушь какая, он ведь точно знает, что не Максим Максимович договаривался с Глебом о покупке Духовидова — Глебу и в голову бы не пришло предложить такую халтуру настоящему знатоку, да еще за бешеные деньги…

Владимир Иванович огляделся. Галерея была пустынна, секретарша Марина болтала в углу с консультантом. В дальнем конце Вера Сергеевна вытирала пыль. Пятаков подошел поздороваться.

— Как вам здесь работается теперь?

— Уж и не знаю, долго ли, как бы не закрыли галерею. Двоих зарезали, страх какой!

— Что теперь будет, не знаете?

— Не знаю, приезжали какие-то на джипе, — Вера Сергеевна понизила голос, — деньги забрали и бумаги. Говорят, разберемся.

— Кто такие, милиция?

— Да нет, от владельца люди.

— А что, Аделаида разве не хозяйка была?

— Наполовину или как там еще, не знаю я. Велели ничего не трогать, ждать.

— Вера Сергеевна, а в тот день, когда Глеба убили, вы были тут?

— А куда же я денусь! Я привыкла, коли мне деньги платят, так надо работать. Даром денег никогда не брала и не буду. Да мне, правду сказать, никогда и не предлагали.

— А вы не помните — все время кто-нибудь в зале был, не было такого, чтобы все разбежались, галерею без присмотра оставили?

— Нет, такого не припомню. Двери входные тогда закрыты были, девочки обедать по очереди ходят. Но я все больше в подсобке или в кладовых убирала, так что, если и было что, — я бы не заметила.

— Ну ладно, Вера Сергеевна, пойду я.

— До свидания, Володенька.

Когда Пятаков уже скрылся за дверью галереи, Вера Сергеевна вспомнила вдруг кое-что, о чем нужно было ему рассказать. Она окликнула Владимира Ивановича, но он не услышал и не вернулся.

— Ладно, — пробормотала она, — потом расскажу, как увидимся.

Я шла с работы, вернее тащилась еле-еле с двумя тяжеленными сумками, и тут меня приветствовал Ромуальд. На другом конце поводка Ромуальд чинно вел Нину Ивановну, как видно, понимал, что старушке за ним не угнаться, и вел себя прилично.

Я с радостью поставила сумки прямо на снег и остановилась поболтать. Нина Ивановна была очень расстроена, хотя и бодрилась.

— Что случилось, с Володей что-нибудь?

— Случилось. — Нина Ивановна посмотрела на меня даже как будто неприязненно, но потом махнула рукой: — Маргарита звонила.

— И что? — осторожно спросила я. — Что-то плохое?

— Все хорошо, — вздохнула Нина Ивановна, — просто замечательно, только они разводятся.

— Кто? — тупо спросила я.

— А ты не знаешь? Володя с дочерью моей, Маргаритой.

— Так они же и так… — изумилась я. — Уже два года.

— А теперь он звонил ей и сказал, что разводится, — всхлипнула Нина Ивановна, — и главное, ей, говорит, не говори, мне то есть.

— А она сразу вам и сообщила? — догадалась я. — Год не звонила, а теперь сразу сообщила?

— Ну да, звонит и говорит, что, мол, там происходит, кто, говорит, у него есть, что за баба?

— А ей какое дело?

— Ия так же говорю! — обрадовалась Нина Ивановна. — Тебе, говорю, можно, а ему нельзя? Наташенька, ну почему же вы мне-то не сказали? Неужели же я не понимаю, мужчина он молодой, сорок с небольшим, ясно, одному жить плохо, да только я же мешать не буду!

— Нина Ивановна, ей-богу, ничего про это не знаю! — воскликнула я. — Да у нас с ним ничего серьезного, Ромуальд, скажи.

Ромуальд посмотрел на меня укоризненно и промолчал.

— Нина Ивановна, не расстраивайтесь, вызовите его сюда и поговорите откровенно, он вам все расскажет, а потом попросите ко мне зайти, хочу знать, как у него с милицией, разъяснилось ли.

— Только ты уж меня не выдавай, что я тебе проболталась, а то неудобно.

Я уже думала, что он не придет, когда в десятом часу раздался звонок в дверь. Вид у него был не очень хороший, бледный, щеки ввалились, глаза воспаленные. Мне стало его жалко — сразу видно, у человека неприятности. На цыпочках мы проскочили в комнату, потому что Лизавета укачивала ребенка, он что-то капризничал.