–  Долго я дремала?
– Елена приняла кружку: вода пахла затхлостью.

–  Сейчас самая предрассветная тьма.

–  Выходит, мы здесь боле полусуток уже.

Елена, сделав через силу понужденный жаждою глоток, поставила кружку на пол. Странным было ей настроение своей души: вить наверное им конец. Однако ж она не боится. Либо попросту не верит, что в часах ее жизни падают последние песчинки? Единожды, в отрочестве, Нелли уже доводилось дивиться такому своему безразличию: в Санкт-Петербурге, в большое наводнение. Но тогда было иное - сколь ни опасным явилось их с Катей заточение в плывущем по бурным водам домишке, а никто все ж не обещал девочкам наверное, что они умрут. А на сей раз обещано твердо, но почему-то вновь она покойна. От старых людей доводилось слышать, что человек молодой и пользующийся неплохим здоровьем не может поверить в собственную смерть вопреки очевидному. Однако ж останется ли сие онемение души до конца? Ну, как поймет она, что дело не в шутку, уж оказавшись в тележке, влекущей обреченных на адскую гильотину? Либо на самой гильотине? Господи, дай тогда сил! Что говорил о страхе человек в цепях, только что ей приснившийся? Что-то очень хорошее, очень нужное.

Но невзирая на бесчувственность души, сердце все ж стукнуло, когда в двери заскрежетал ключ. «Дай мне сил не на то, чтоб не испытать страха, но на то, чтоб его утаить!» Снаружи грохотали шаги. Кто б ты ни был, неизвестный друг, что снишься мне в этой стране, не оставь меня!

Но синие не вошли в полуподвал, только лишь втолкнули в него молодую женщину без головного убора. Ее полураспустившиеся волоса были цвета холодной платины - в узилище словно сделалось светлей.

Сбежав против воли по ступеням, женщина или молодая девица не сумела удержать равновесия и покачнулась, но Параша, стоявшая ближе, подхватила ее под локоть.

–  Благодарю Вас, сударыня, Вы спасли не меня, что не в Ваших силах, но хотя бы мои юбки, - девушка, теперь это было видно, совсем молодая, не старше осьмнадцати лет, задорно улыбнулась. Вид ее обозначал принадлежность к обществу: талья, привыкшая к корсету, теперь не нуждалась в нем, облаченная в поношенное простое платье, шея надменно вздымала кверху античного образца головку. Это было дитя Гордости.

–  Подруга моя не разумеет по-французски, - Елена не смогла не улыбнуться в ответ.

–  Подруга, Вы сказали, я чаю, служанка, однако ж теперь нету друзей лучше слуг, сие и мне знакомо.
– Девушка окинула Елену и Парашу быстрым взглядом, не по годам вострым.
– Щаслива сделать знакомство, я Диана дю Казотт.

–  Я Елена де Роскоф, а это Прасковия. Мы приехали издалека.

–  Однако ж Вы француженка, и даже имя Ваше мне смутно знакомо.

–  Я француженка по мужу, его убили.

–  Воистину, судьбы людские сейчас скроены по одному лекалу, будто у лишенного воображения портного!
– Новая знакомая принялась поправлять волоса.
– Все дамы потеряли мужей, все кавалеры лишились жен, все девушки женихов, все женихи невест! Да, еще все братья - сестер, и наоборот тоже, с кем ни заговори.

Положительно искрящееся это легкомыслие затронуло сердце Елены: юная Диана нравилась ей, очень нравилась. А вот познакомься они на бале - она б сочла девушку кокетливой пустельгой. Вот уж воистину не спеши судить, какой изъян характера может обернуться добродетелью!

–  На правах старожила могу предложить Вам чувствовать себя вольготно и присесть на сию солому.

–  Вы неудачно ее сложили, - Диана дю Казотт вновь рассмеялась, принимаясь за дело.
– Глядите, надобно класть один ряд охапок вдоль, другой поперек, а потом опять, так будет куда как суше. Вам в диковину, мадам де Роскоф, а между тем я все тут знаю.

–  Тут, означает - где?

–  Теперь я вижу, что Вы не парижанка, невзирая на выговор. Мы в Консьержери.

Сидеть на переложенной юной Дианой соломе вправду сделалось удобнее, хотя и немного тесно втроем.

–  Но разве не только что Вас схватили злодеи?
– продолжала удивляться Нелли.
– Ваше платье чисто и глажено, словно сейчас из дому.

–  Так оно и есть, часу не прошло. Однако ж арестовывают меня с сентября в третий раз, дважды выпускали. Санкюлоты любят играть в кошки и мышки. Но теперь уж, я чаю, не выпустят, - легкая морщинка скользнула над бровями девушки.
– Наигрались поди.

–  Вы разумеете…

–  Сударыня, мы обеи разумеем, о чем речь.

–  Она говорит, что уж третий раз здесь, - оборотилась Елена к Параше, отчасти не желая длить малоприятную тему.

–  Да уж я поняла.

–  Как это ты поняла?

–  Первое дело барышня бывалая, разумеет, что до чего, а второе - хорошего человека и без переводу слышно, сердцем, что ль.

–  Понять бы, в какой части тюрьмы мы находимся, - задумчиво проговорила Диана дю Казотт.

–  От сего зависит, возможно ли бежать?
– живо спросила Нелли.

–  Разве что уж очень повезет, - Диана вздохнула с досадою.
– Сбежать из Консьежери в краткий срок почти немыслимо. В старые времена люди рыли годами ходы, так у них на то имелись в распоряжении десятилетия. А у нас - дни либо часы.

–  В отроческие годы мне удалось бежать из такого места, откуда побег был едва ль возможен, - Нелли нахмурилась.
– Хотя в тот раз мне помогали друзья, что остались на воле. Но здесь мы с Прасковией чужие. Мы, но не Вы. Есть ли друзья у Вас?

–  Друзья? У меня?
– Девушка засмеялась с горечью.
– Сударыня, откуда мне теперь иметь друзей в Париже? Мои друзья - под ядрами, в осажденном Лионе, где им и должно быть теперь, в Вандее и Мене. Разве сочла бы я другом способного держать ружье мужчину, который был бы теперь не там? Здесь у нас остался единственный друг - всемогущий Господь.