–  Неужто доехали? Парашка, это и есть обитель?

–  Мне ль не узнать, - подруга усмехнулась.

Карета уж въезжала в ворота.

–  Ты, голубка, скажи матушке-игуменье, что прибыла Алёна Кирилловна Роскова с сыном, - обратилась Параша, высунувшись, к чернице, хлопотавшей, указывая Фавушке место для экипажа.
– Господи Боже, Надёженька, да никак ты?

–  Я да не я, - обнимая и целуя в плечо выскочившую навстречу Парашу, ответила черница с рыжими бровями и ресницами, позволявшими судить о цвете скрытых волос.
– Была Надёжа, а стала сестра Наталия, уж третий год как.

–  А Марфуша тож тут в черницах?
– Параша приняла на руки сердитого Платона.

–  Пять лет померла, чахоткою.

Нелли не враз вспомнила, увидя стремительно поднявшуюся им навстречу пожилую даму в черном, что знакома с княгинею Федосьей только по рассказам. Отчего-то помнилось ей, что уж бывала она в этой гостиной, с иконами письма Ушакова на стенах, уж видала дородную эту особу с такими живыми черными глазами.

Параше же представилось, что обитательница кельи изменилась за десять лет мало: не враз приметила она клюку, на которую игуменья оперлась.

–  Что за машкерад, дитя мое?
– с волнением воскликнула княгиня.
– Сотворилось что-нибудь худое? Отчего ты в крестьянском наряде? И кто твоя подруга?

К радости Параши, мимолетная улыбка скользнула по губам Нелли. Не чаяла она, что сможет Нелли улыбаться, да оно и есть чему. Вот уж дуры-то, вот попались! Однако расхлебывать теперь не Нелли, а ей.

–  Благословите, матушка, да простите нас за обман, - сложив руки и склонив голову, впрочем так, чтоб все ж видеть княгинино лицо, сказала она.
– Не родня я Ваша, не Елена Сабурова, а всего лишь девка Прасковия. Настоящая ж Алёна Кирилловна перед Вами.

–  Владычица Царица Небесная!
– Молодые глаза пожилой женщины устремились от Параши к Елене, от Елены снова к Параше.
– Ну, негодницы, думаете, небось, стара мать ваши штуки разгадывать? Разуверьтесь, я еще из ума не выжила. Биться об заклад женщине да инокине не пристало, нето уж поспорила бы я, кто вас местами-то поменял! Иерей Модест все сие тогда затеял, то-то хитро выглядывал.

Подруги переглянулись: хоть как-то можно княгиню умаслить.

–  Да, матушка, Его Преподобие все затеял, - кротко произнесла Елена, приближаясь с Платоном.

–  Странные вещи бывают Воинству надобны иной раз, - усмехнулась княгиня.
– Ну да ладно, прощаю. Сядь, Елена, погляжу на тебя, хоть обнимать и не хочу покуда, сердита. Могу и за волоса дернуть. Раздражительна я сделалась, детки, да гневлива - сие плачевные тени старости. И пойму иной раз, да сладить не могу, нет, не такова я была прежде! Хоть малютка взаправду Платон Росков? Садись и ты… Прасковия, в ногах правды нету. Вижу, что не в гости пожаловали.

–  Не в гости, матушка, - голос Елены дрогнул.
– За помощью.

–  Говори же, - голос игуменьи потеплел.
– Где твой муж, девочка?

–  Он умер, но еще даже не погребен. Он в дому, в имении нашем. Похороны должны быть завтра.

–  Бедное дитя! Что вынудило тебя пуститься в дорогу, какая лютая необходимость?

–  Филипп не просто умер, он убит злодеями. Они же похитили Романа. Ошибкою, думая, что тот Платон.

–  Вот оно что. Так то тамошние злодеи, дитя? И то, здешним сейчас не до преступлений.

Положительно, сто лет Нелли не доводилось говорить с человеком, знающим, что к чему. Последние годы ей казалось, что все, кроме нее и мужа, малые дети, которым надобно либо долго растолковывать простейшие предметы, либо выдумывать успокоительные сказки взамен истин, что могут их слишком напугать.

–  Тамошние, матушка. Мы дознались наверное. И сей младенец, он…

–  Здесь он в безопасности, будь покойна, дитя. Ты вить приехала его у меня оставить?

–  Да, - Нелли стиснула пальцы сплетенных ладоней.

–  Подойди ко мне!

Нелли опустилась на колени у кресел игуменьи. Добрые иконы современного письма, казалось, глядели на нее отовсюду, успокаивая и утешая. Похоронить бы себя и горе здесь, в тихой обители! Нет, нельзя, ничего нельзя, нельзя проводить в последний путь Филиппа, нельзя горевать, нельзя обрести покой.

Белые теплые руки ласково стиснули ее лицо. Черные глаза теперь глядели совсем близко в глаза Елены, и, коли бы она не знала ничего о горестном прошлом княгини Федосии, нынешней матери Евдоксии, она по одним только этим глазам, верно, увидела бы, что и та испытала горе.

–  Ты едешь в проклятые Господом края, в места лютых беззаконий?

–  Еду и прошу Ваших молитв, - твердо ответила Нелли.

–  Господи, как пережить новую тяготу!
– Игуменья отняла одну ладонь от щеки Нелли и на мгновение опустила в нее лоб.
– Много ль с вами людей?