Гремучая змея, изготовившаяся к броску.

— Нет! Не хочу! — завыл он.

Теперь пальма падала прямо на него. Вечное, нескончаемое падение, кошмарный бред.

Только не это, лучше смерть!

Михал схватил нож, воткнутый в буханку хлеба у стены возле поролона. Одним движением перерезал себе артерию на правом запястье.

Пальма исчезла в фонтане крови.

— Ну что, пан Отава? — Снова тот молодой врач с усами. — Ваша болезнь прогрессирует. Вам не кажется?

Михал покачал головой. Что еще?

— До сих пор не кажется? В самом деле? К сожалению, состояние ваше намного хуже, чем в прошлый раз.

Михал опустил глаза. Чего тут говорить.

— Ну, хорошо. — Голос врача — сплошная ирония. — Разумеется, дело ваше, но я бы рекомендовал начать лечение немедленно. Времени для раздумий, скажем прямо, маловато.

Он прав. Конечно, он прав. Надо сократить дозы до минимума. Только тут мне ничего подобного не позволят.

— Вам бы воспользоваться тем, что у вас пропали ломки, пока вы были у нас. Значит, можно приступить к лечению.

— Я и сам справлюсь, пан доктор. Я брошу. И без лечения. Честное слово.

Контролировать дозы. И ничего больше, успокаивал он самого себя. Не перебирать. Черт возьми, теперь у меня по этой части богатый опыт.

— Вы и сами понимаете, что это уже почти невозможно, — снова начинает врач.

Эти пронзительные глаза. Упершийся в тебя взгляд. Михал опустил голову.

— Не отказывайтесь от нашей помощи.

— Спасибо. Серьезно, я справлюсь.

— Вы же сами в это не верите.

— Верю.

Хоть на минуту уснуть. Всю ночь он ворочался на промокших простынях. Трясся от холода, умирал от жары. Похожая на Олину сестра подходила вытирать пот. Уже без улыбки. И без слов.

Он упорно пытался сомкнуть веки.

Спать! Проклятье, хоть бы уснуть! Боль в суставах, пояснице, во всем теле. Какая мука — лежать без движения. Два или три раза, когда, пересилив себя, он открывал глаза, возле его постели был врач с сурово поджатыми губами.

Как судья? Глупости. Просто я — очередной подопытный кролик, пока не сдохну.

Снова сумасшедшая возня, чтобы найти вену. Вливание.

Уже не уснуть, с тоской подумал он. Что там на улице? За окном опять свет.

Над Прагой всходило солнце.

Сколько же все это продолжалось? Понятия не имею. Сплошной безумный морфиевый сон. Куда девалось ощущение радости и полета? Осталась одна лихорадка, если вовремя не сделать инъекцию. А делаешь только затем, чтоб было не так мерзко, как без нее. И больше ничего. Доза за дозой, просто чтобы привести себя в человеческий вид. Организм уже привык. Почти не реагирует даже на тройной дозняк. Из-за этих кретинских опиатов тело не способно на нормальную реакцию. Сколько времени мы не могли понять, что умираем с голоду? А во всей квартире ни гроша на четвертушку хлеба. Нет даже пустых бутылок, последней надежды дошедших до черты.

— На работе сегодня получка, — вдруг вспоминает Ева.

Объявиться там?

— Когда у тебя кончился отпуск?

Она пожимает плечами.

Интересно, что разнюхали менты? Об этом лучше не думать. А бабки раздобыть все же придется. Сколько дней мы не ели? Что вообще делали всю прошлую неделю?

Попытаться найти работу. Изобразить из себя нормального человека, подыскивающего место? Миф. К тому же наверняка попросят паспорт. Месячный срок, за который я должен снова устроиться, давно прошел. А если все раскрылось и они объявили розыск? Фотография по телевизору. Тогда каюк. И потом, где это видано, чтобы в первый же день платили аванс?

Сунуться подметать улицы? До обеда. И сразу пятьдесят крон. Еще один шанс для тех, кто на самом дне. Ну разве смогу я встать утром в полшестого? А если бы и сумел, все равно там платят по паспорту.

Украсть что-нибудь у предков? По-моему, ключи еще есть. Малость еды, немного денег да шмотку поценнее, чтобы толкнуть? Ну а где гарантия, что отец не вернулся с работы? Теперь-то он как пить дать вызовет милицию.

— У меня есть золотой браслет. Остался от тетки.

— Ну да? Где?

— Мама держит его у себя.

Золотой браслет. Минимум две недели жизни!

— Я зайду к своим.

— А если будут дома?

— Не раньше шести.

Это ведь не воровство. Ева просто возьмет то, что принадлежит ей.

Профессионально-равнодушная матрона за стеклянным прилавком, набитым золотом, вокруг которого вечно ошиваются иностранцы. Черт, как бы им всучить именно наш браслет?

— К сожалению, эту вещь мы не примем. Она не антикварная.

— А как же нам его продать?

— Ну, если срочно, возьмут в ювелирном, на вес. По сто пятьдесят крон за грамм. Но прежде браслет нужно переплавить. Это делают на Козьей площади.