У правого плеча стоит черная тень с фонарем в руке. Рука, гибкая, сильная, затянута в перчатку черной кожи. Тень откидывает с лица капюшон, поднимает фонарь над головой, освещая молодое лицо с хищными чертами. Глаза двумя черными зеркалами насмешливо смотрят на меня. Тугая черная коса скользит по плечам и медленно падает до поясницы. Смерть.

— Чего ты хочешь? — доносится сквозь ветер едва различимым шелестом листвы.

— Чтобы не мерк свет на дорогах тех, кто со мной.

— Чего ты хочешь? — резким смешком звучит у уха.

— Знать и видеть.

Жизнь медленно качает головой и протягивает руку со свечой, указывая вниз. У наших ног плещется море, багрово–серое, как отблеск бури. Волны подхватывают блеск свечи и уносят его к горам, туда, где садится солнце.

— Для них нет иных дорог. Только эта, — шелестит листва.

Богиня птицей взмахивает рукавами и растворяется в метели.

— Ты хотела видеть? Смотри!… — Смерть смеется резким смехом и бросает фонарь с обрыва вниз — в бурную воду.

Старинный фонарь не дает света, не дает бликов — лишь заставляет отступить темноту. С тихим плеском он уходит под воду. И темнота отступает.

Мягкие золотистые блики от погасшей свечи на неспокойной воде струятся, перетекают, наливаются кровавыми пятнами.

У моих ног плещется море, море крови.

— Ты хотела знать?… Знай! — богиня смеется, сверкая белоснежными клыками, и одним взмахом руки заставляет море застыть грудой красных скал. — Я не отказываю своим детям. Никогда!

Красные скалы накрывает метель. Кутает мягкими снежными полотнами, сковывает льдом и холодными ветрами. Я смотрела сверху, с огромной высоты, и узнавала эти горы.

Я видела. Я знала.

— На пути к Знанию я не принуждаю никого. Помни… — богиня прикладывает палец к губам и рассыпается ворохом огненных искр.

Я помню, Первая из Звезды, Мать Истины.

Недаром Смерть считается самой жестокой из богов — она не принуждает никого и никогда не лжет.

Я открыла глаза. Тайл, притулившийся к моей спине, дернулся во сне. Обнимавшие меня руки напряглись. Его ровное дыхание грело затылок, чуть кололи шею золотые волосы, мешаясь с моими.

Изумрудные глаза с детским недоумением в глубине все так же смотрели на меня в упор. На меня, на снег на полу, на собственные пальцы. Зима поднял мелко дрожащую руку и коснулся лба.

Тонкие волосы растрепались, и из–за них, а главное — из–за этих огромных, таких наивных глаз он казался ребенком, испуганным и беззащитным.

Бортовой таймер отбил три.

Час, когда призраки покидают землю.

Я щелчком включила фонарь, осторожно разжала руки Тайла и села. Тусклый свет гаснущим светлячком осветил ровный круг в середине рубки. Я протянула руку и потрясла за плечи Ремо и Коэни, на заспанные недоуменные взгляды обронив одну фразу:

— Он очнулся.

Ремо, встрепанный со сна, с перекошенным воротником полурасстегнутой куртки, рывком вскочил и склонился над Зимой. Коэни запоздало встрепенулся, приподнялся на локтях, медленно сел. Провел рукой по лицу, потер глаза и присел рядом с Ремо, опустившись на корточки.

До стремительности рептилии в броске ему было далеко.

Я сидела на спальном мешке, скрестив ноги, и со странным умиротворением наблюдала за двумя светловолосыми затылками. Из них двоих выйдет один настоящий врач — со знаниями одного и силой Жизни второго.

Ремены, на самом деле, плохие врачи. Зато хорошие солдаты — выносливые, подвижные, способные часами, не шелохнувшись, ждать в засаде. А потом, вот так же, как сейчас, вскочить и рвануться вперед молниеносным змеиным броском. И снова застыть на минуты и часы.

Я сидела и думала о том, что будет, если… Если. Если. Если война развернется так, что нашей Короне придется воевать не только за, но и против. Против ременской же Короны, например. В чем будет перевес — в искусности многочисленных солдат или искусности избранных магов?

И ответ на этот вопрос не очевиден, под каким углом на него не смотри.

— Странные мысли, — Тайл открыл глаза и посмотрел на меня. Приподнялся, подпер щеку ладонью. — Не самая актуальная проблема, мягко говоря. Или что–то случилось?

— Я говорила со Звездой.

— И?…

— Кровавое море. Думаю, это война. Мы будем втянуты в нее, так или иначе.

— И ты боишься?…

— Я не знаю, — неохотно проговорила я. — Но знаю, что нужно делать. Это было сказано предельно четко. Как и то, что от судьбы мы не уйдем, если хотим жить.