— Другие предложения есть?…

— Но, Орие… все пойти не смогут, — Ремо сделал неопределенный жест рукой.

— Все и не пойдут, — жестко отрезала я. — Выходить будем небольшими, сменными группами. Надеюсь, все помнят, что мы ищем?

Недружные сдержанные кивки.

— Мы ищем корабль. Насколько до него далеко, Коэни?

— На дайре оставалось совсем мало… Пешком, по снегу… Не знаю. Быстрый? — Коэни потянул за мягкие рожки, приближая усатую морду к лицу. Прижался лбом ко лбу, прикрыл глаза. Подумал. — День, два… Если не налетит метель.

— Пойдет, — я пощелкала замерзшими пальцами. — Коэни, будешь у групп провожатым. Ремо… ты дежуришь на дайре. Остальные меняются. Если позволит погода, начинаем завтра. Вопросы?

— На сколько нам хватит запасов? — прогудел Маэст, как бы ни странно это звучало, самое здравомыслящее существо из собравшихся.

— Вместе с сухими пайками — месяц, если не слишком экономить. Если начать экономить прямо сейчас, два. Воды — полные сугробы. А вот что касается энергии… — я посмотрела на Тайла.

— «Если начать экономить прямо сейчас…» — процитировал он, вызвав у Оглобли приглушенный смешок, — то две недели. С запасными источниками энергии — три. На большее корабля не хватит.

— Итого, фарры, наше расчетное время две недели — оставим что–нибудь про запас. Возможно, нас начнут искать. Возможно, на корабле ничего не будет. Возможно, не будет самого корабля. Но это не повод опускать руки. Главное — найти его за эти две недели, или… убедиться, что его нет, — я обвела собравшихся внимательным взглядом. — Еще вопросы?…

Молчание. Очень красноречивое.

— Нет? Тогда спать шагом марш. Как ни банально, но завтра тяжелый день.

Ремо вздохнул и покачал головой, перебираясь поближе к больному. Прочие нехотя полезли в спальники.

Я на минуту приоткрыла дверь в грузовой отсек, убедилась, что все в порядке, принесла Ремо еще пару одеял, отключила свет и забралась в свой спальник, в свете фонаря наблюдая, как устраивается врач. Одно одеяло он накинул на плечи, в другое поплотнее закутал Зиму. Яркий свет превратился в тусклого светлячка — Ремо переключил фонарь на экономичный режим.

В полумраке раздался тихий голос:

— Молись за нас. Иначе нам не выжить.

Я буду молиться. Обещаю.

Первый заход был неудачен, как и второй: четыре дня было потрачено впустую. Потом занялась метель — с ураганным ветром, с сухим, колющим до крови снегом, с лютым холодом, от которого не спасали ни стены, ни одеяла, ни многослойные коконы одежды.

Днем мы сидели, прижавшись друг к другу, и прятали между телами окоченевшие пальцы, кутаясь в одеяла. Ночью — состегивали все спальники в один и лежали, глядя невидящими глазами в темноту, и ждали, бесконечно долго ждали, когда уйдет метель.

Метель не уходила, и на исходе второй недели мы потеряли надежду.

Зима просыпался медленно, будто выныривая из омута, затянутого тиной и тонким льдом. Лед ломался, ранил пальцы прозрачно–хрупкими, будто стеклянными, осколками, но поддавался под ослабевшими руками.

Он смотрит на свои пальцы, почти прозрачные, белые до синевы, белее, чем лежащий у лица снег.

Снег?…

Я повернула голову, медленно, нехотя — неудержимо, смертельно хотелось спать. На меня смотрели широко распахнутые изумрудные очи, огромные, удивленные глаза ребенка.

Мне снились хрустальные горы, осыпанные снегами, горы, которые от одного касания пальцев начинали почти беззвучную песню, тихим перезвоном звучащую в ушах.

Я понимала, что замерзаю. Даже во сне.

По левую руку от меня стояла женщина в широком плаще, сером от дорожной пыли. Под накинутым на голову капюшоном парила темнота, живая и осязаемая, как дыхание. Ее рука, тонкая, почти птичья, с острыми коготками и узловатыми суставами, держала темный резной посох с навершием из раскинувшей крылья птицы. Жизнь.

Падающие снежинки обтекают туманную фигуру, застилая мне глаза. Мягким светящимся облачком горит крошечный огонек. Богиня протягивает руку со свечой к моему лицу — тонкий огненный язычок горит неровно, мечется и вздрагивает от порывов холодного ветра.