— Что ты здесь делаешь? — устало спросила галлюцинация. — Ты же должна была уехать.

— Ты тоже.

— Эй, новобранец, как там тебя!… Тащи этих цыпочек в машину. А ну, пошли все вон отсюда, пока и вас в участок не прихватили! Нашли на что пялиться! — рявкнул на толпу второй патрульный, еще молодой, но уже равно потрепанный жизнью и непогодой. Смерил меня взглядом, равнодушно ознакомился с нашивками и, едва взглянув на девочку, направился к трупу. — Ну, что у нас тут?… Ф–фу… — он обернулся, слегка спав с лица: — Дамочка, как вам удалось его так разделать, а?…

— В каком месте нужно было смеяться? — сухо поинтересовалась я.

Тайл — а это действительно был он — только качал головой, прилепляя к стенам генераторы защитного поля. Обернулся:

— Орие, ради всех богов, угомонись. В городе полиция имеет право арестовывать даже военных.

— Ах, прости, забыла, — ядовито процедила я.

— Ты ее, что ли, знаешь, ящерок? — вмешался в нашу перепалку патрульный, тщательно споласкивая ботинки в глубокой луже. — Дрянь, сейчас эта каша растечется на полгорода.

— Да. Служили вместе, — Тайл взял молча вырывающуюся девочку за локоть и повел к машине. Второй патрульный снял с пояса рацию, мотнул мне головой, мол, куда идти, сама знаешь, так иди.

В гробовом молчании мы дошли до патрульного гравилета. Я забралась на заднее сиденье, подпирая боком начавшую возмущаться в голос девчонку, и уставилась в окно.

В управлении полиции меня продержали до первой вечерней вахты: снятие свидетельских показаний, подозрительно напоминающих допрос, собственно допрос, уже перекрестный… Долго ждали, пока придет хоть к каким–нибудь выводам следственная бригада на месте, и эти выводы пришлет в управление. Потом все те же пятнадцать минут моего пребывания на месте преступления в двенадцатый раз я пересказывала уже более высоком чинам.

Что нет занятия более мутного, тягомотного и давящего на мозги, чем допрос в полиции, я усвоила еще в детстве, и только это знание не давало мне взорваться при виде очередного следователя, возникающего на жестком казенном стуле напротив меня и с фальшивой улыбкой просящего повторить все сначала.

— А ты стала эмоциональной, — Тайл не отрывает взгляда от дороги. Гравилет закладывает крутой вираж и ныряет в проулок.

Когда–то — целую вечность назад — Бес говорил то же самое. Ну и что. Ну и что…

Что–то в нас сломалось. Что–то такое, наверное, важное. Мы находимся в одной машине уже двадцать минут, и двадцать минут молчим. И как это он вызвался отвезти меня из управления на базу, удивительно…

Я молча смотрю на него, искоса, бездарно делая вид, что слежу за дорогой. Тайл едва заметно сжимает губы и снова закладывает крутой поворот. Полувоенная форма полиции идет ему настолько же, насколько не шел мешковатый комбинезон, звякающий от металлического хлама в карманах при каждом движении. Ему, как ни странно, идет черный. Идет наглаженная до хруста куртка, перетянутая бронежилетом до полного анатомического соответствия, брюки, не вытянутые на коленях. И что–то еще, называемое взглядом и разворотом плеч. Взглядом вернувшегося домой.

— Ты правильно сделал, что ушел. Здесь ты на своем месте.

В тишине слова звучат слишком громко.

— Почему–то мне казалось, что мой уход ты не одобрила, — он обернулся ко мне всем телом. Звякнула, выбиваясь из–за ворота, опознавательная пластина на тонкой цепочке.

— Значит, зря, — я следила, как он прячет ее обратно, и думала о том, что не хочу, чтобы этот кусок металла когда–нибудь пригодился. Совсем не хочу. — Но почему… Почему здесь? Ты терпеть не можешь Деррин. А этот город — тем более.

— Все города одинаковы. А без Ремо я не уеду, могла бы и сама понять, — он отвернулся, следя за редким потоком машин. — Здесь не хватает патрульных. Из–за войны, из–за того, что полиция гибнет в стычках с этими сумасшедшими… Из–за того, что преступность подскочила втрое — обыватель уже ждет конца света, и поэтому ему море по колено. Так что готовы взять даже полицейского с двадцатью годами стажа на Солярике — патрулировать улицы, — в его голосе мелькнула горечь.

Я помолчала.

— Значит, будешь здесь?

— Да, — пауза. — Почему ты не уехала?

Я пересказала события предыдущей недели, опуская наиболее кровавые подробности.

— Вот как… — он качнул головой и медленно проговорил: — Кое–кто наверху выражался в том смысле, что это дело полиции, а вовсе не военных. Если все так, как ты говоришь…

— Все хуже. Если, не приведи боги, вас пошлют в усиление, это все равно, что отправить на расстрел. Результат, по крайней мере, будет один.

Несколько кварталов в кабине царила тишина. Я не выдержала первой, хотя вопрос, строго говоря, волновал меня мало. Просто хотелось что–нибудь сказать.