Оно замерло, тихо, как вздох. Замерло, и — будто взорвалось изнутри, швырнув себя вперед.

Зарявкали стволы, подскакивая от отдачи, брызнула на стены первая кровь, первые трупы бурой грудой упали посреди крошечного пятачка. За первой волной хлынула вторая, за второй — третья…

Они падали десятками, но, карабкаясь по трупам, захлебываясь воем и кровью, лезли вперед, к нашим глоткам.

Мы не успевали менять обоймы, от грохота и вони, что дают только обожженные, выпотрошенные очередями туши, не спасали никакие фильтры. И, ведя почти перекрестный огонь, думали об одном — как в этой свалке не задеть своих.

Поскользнувшись на кровавой луже, упал стоящий рядом солдат, толкнув меня под локоть. Глухо звякнула о пол вывернувшаяся из пальцев обойма. Машинально попытавшись ее поймать, я на секунду отвлеклась, и очередная волна накрыла нас обоих, опрокидывая на пол. Заскрежетала «чешуя» на груди и руках — огромный матерый зверь в клочья разорвал форму, и теперь полосовал когтями жесткий металл, зубами вцепившись мне в горло, мотая головой. Гибкие пластины хрустнули и начали медленно сминаться. Голова моталась из стороны в сторону и билась о бетонный пол вслед за движениями остервенелой твари. Если она дернет как следует головой и собьет шлем, мне хана.

Я покрепче перехватила «мать» и, насколько позволяла навалившаяся на меня туша, впечатала приклад ей под ребра. Еще раз. И еще!… Но бешеная тварь, судя по всему, не чувствовала уже ничего. Я рывком подняла «мать» до груди и изо всех сил нажала ей на горло зверя, упираясь руками в приклад и ствол. На секунду стало легче — зубы скользнули по все еще слишком гладкому металлу, но уже через эту секунду предплечья сжало, будто в тисках, оторвало от «матери» и начало рывками дергать в разные стороны, едва не вырывая из суставов — в руки вцепились еще два шеная, ноги придавило чьими–то телами.

Металл гнулся под клыками длиной в палец, перекрывая воздух. Перед глазами заплясали радужные круги, на кожу под «чешуей» сочилась теплая вязкая слюна. Я захрипела.

И вдруг стало настолько легко, что первой мыслью было — все–таки умерла.

Голова гудела той свербящей, колкой болью, которую дает сотрясение, перед глазами плыло. Приподнявшись на локтях, я разглядела наконец стоящего надо мной солдата. Солдат одновременно пытался поднять меня на ноги и монотонно повторял по внутренней связи голосом Ровин:

— Ты как, Морровер? Живая?

— Живая, — просипела я.

Наконец я смогла стоять, почти не шатаясь, и обвела заваленный трупами пятачок мутным взглядом. Помимо трупов на нем были только я, Ровин, и упавший рядом со мной солдат, которого она сейчас приводила в чувство.

— Где все?

— Зверье побежало. Наши пошли добивать, — лежащий солдат в разодранной форме не подавал признаков жизни. Ровин коротко доложилась майору и медикам. Обернулась: — Идешь?

— Или их отозвали, — пробормотала я. — Иди вперед. Сдам его медикам и догоню. Заодно очухаюсь.

Она кивнула и убежала в темноту коридора. Я опустилась на жесткий пол, подобрала «мать», уложила ее на колени и стала ждать. Через пять минут затошнило. Когда прибыли медики и начали укладывать солдата на носилки, я попросила и мне вколоть чего–нибудь приводящего в чувство.

Но, пробегая по коридорам, поняла, что стимуляторы на поврежденный мозг влияют плохо. В причудливых тенях, разбегающихся от фонаря, чудилось все — от затаившегося шеная до лиц, перекошенных криком. А в середине пути я могла бы поклясться, что видела в боковом ответвлении коридора мелькнувшие на мгновение сухощавые лапы и крылья твари с колониста. Видение было настолько достоверным, что я едва не выпустила по ней очередь.

Наверное, это оказалось моей навязчивой идеей, потому что, пробегая по узким кишкам коридора вслед за мерцающими зелеными точками на маленьком экранчике, видела их не раз и не два, и, только присмотревшись, понимала — нет, чудится.

Для того, чтобы найти точку «Х», не нужен был навигатор. На подступах к заводским подвалам закладывало уши от грохота очередей, эфир растревоженным ульем гудел от команд. Я прибавила шагу и выскочила к неприметной бронированной двери, уже раскуроченной плазменным резаком (какой счет выставит завтра военному ведомству администрация завода, можно предположить). Внутри плавали едва заметные клубы Р–10, нервно–паралитического газа, строго говоря, запрещенного к применению — видимо, наши приступили ко второй части операции.

Я наскоро проверила систему фильтрации в шлеме и начала пробираться вдоль стены к эпицентру стрельбы, угнездившегося в северо–восточной части громадного подвального склада.

Через десять шагов мне навстречу выскочил первый шенай. Палец дернулся на спусковом крючке, и зверя отшвырнуло к стене. Следом за ним бежал второй, и попал под ту же очередь. Оба они выглядели, мягко говоря, нездорово, и, переходя на бег, я возблагодарила проведение богов, не позволившее нашим командирам отдать приказ распылить газ на том пятачке в коридорах. Третий вынырнувший из темноты шенай только подтвердил мои мысли — звери выглядели окончательно осатаневшими, и по сравнению с этим абсолютно невменяемым зверьем тот самый пятачок еще может показаться детскими цветочками.