Джинни раздавила сигарету в стеклянной пупырчатой пепельнице, которую держала в левой руке. Когда она сердилась, лицо ее обычно серело и чуточку припухало, и Льюис тогда настораживался и еще больше сникал и растерянно теребил одним пальцем ус.

– Тетя Салли, – сказала Джинни, – я хочу, чтобы ты оттуда вышла. – Она прислушалась и, не получив ответа, сверкнула глазами на Льюиса, словно безумство ее родичей было всецело на его совести; потом опять позвала: – Тетя Салли!

– Я тебя слышу, – отозвалась старуха.

– Ну так как, ты выйдешь или нет?

– Не выйду, – ответила старуха. – Я же сказала. Если со мной обращаются как со скотиной, то пусть тогда уж и держат взаперти.

– Ну да, – произнес снизу отец Джинни, – от скотины хоть какой-то прок есть.

– Видишь, как он ко мне относится? – жалобно подхватила старуха. Может быть, она даже плакала.

– Скотина хоть отрабатывает свое пропитание, – донеслось из кухни.

– Не нужно мне пропитания! – крикнула она в ответ и сама почти поверила в свою правоту. – Мне только нужен уголок умереть спокойно.

– Тетя Салли, – сказала Джинни, – ты должна выйти и поесть хоть что-нибудь.

Ее голос зазвучал еще резче, вероятно, ее раздосадовали жалкие слова про смерть.

– Не хочу! – так же резко отозвалась из-за двери старуха.

Тон ответа был окончательный. Льюис подумал, что больше они от нее, пожалуй, ничего не добьются. И Джинни, наверно, подумала то же. Она посмотрела на мужа, как бы прося о помощи, но тут же спохватилась и занялась раскуриванием новой сигареты. Управившись с сигаретой, она сказала:

– Тетя Салли, я принесу сюда под дверь поднос, и мы уйдем. Когда захочешь есть, выйди и возьми.

Ответа сначала не было. Потом тетя Салли пробурчала:

– Не утруждалась бы понапрасну.

– Что-что? – переспросила Джинни.

– Я бы на твоем месте не утруждалась понапрасну. Я есть не стану, а когда вы уедете, он все возьмет и скормит свиньям.

Джинни глотнула воздуху, вернее, одного сигаретного дыма – так показалось Льюису. Он вообще был склонен к опасениям, а бесконечные сигареты жены были его главной тревогой, хотя он старался ее не выказывать. «Нам пора домой – думал он. – Джинни отлично понимает, что тут ничего нельзя сделать, а все равно не отступается». Льюис грустно покачал головой, защипнул ус, но сразу спохватился и засунул руки в карманы комбинезона.

– Нам пора ехать за Дикки, – заметил он как бы вскользь.

– Да знаю я, – досадливо отозвалась Джинни, и Льюис, словно сам удивляясь, что произнес эти слова вслух, вздернул брови, запрокинул голову и сосредоточил свое внимание на двери: масляная краска цвета слоновой кости в нескольких местах облупилась. Непроизвольно протянув левую руку, он ковырнул квадратным ногтем, и большие светлые хлопья упали на пол. Надо ее всю ободрать и зачистить, подумал он. Он хорошо знал, что красить дверь придется ему, и все остальные двери тоже, а заодно и косяки, чтобы в тон, и новые обои клеить – и все без денег, потому что он зять, а старый Джеймс Пейдж скряга, каких поискать. Льюис виновато понурился. Раз краска лупится, значит, как ни клади, надо ему привести дверь в порядок.

Тетя Салли за дверью негодовала, упиваясь своими тревогами и страданиями:

– Здесь у нас свободная страна. Можете сказать ему. У меня есть права, как у каждого человека!

– Верно! У нее есть право, как только пожелает, собрать пожитки и убраться отсюда, куда ей больше нравится! – крикнул снизу отец Джинни.

– Вот как он считает, слышите? – Тетя Салли с такой готовностью ринулась в бой, что вчуже было ясно: все это у нее давно наболело. – Страна свободная, помирай как хочешь. Про пособия, вы не слышали, как он рассуждает?

– Тетя Салли… – начала было опять Джинни, но не договорила, понимая, что все усилия бесполезны. Это было очевидно и остальным.

– Вы спросите у него про пособия, у него пена изо рта пойдет, как у бешеного волка. Спросите, спросите. Пособия погубят страну, вот что он вам скажет. Кто может работать, тот пусть и ест, а остальные катитесь куда подальше.

Из-под лестницы отец Джинни крикнул:

– Кто может и хочет работать, тот пусть ест. Она нарочно перевирает!

– Все одно! – раздалось из-за двери.

– И совсем не одно! – Но он не стал договаривать и не сказал, что не детского труда он требует и не глух он к стенаниям больных, но когда здоровому мужчине предлагают работу, а он гнушается – и так далее, и тому подобное, они все слышали это тысячу раз, так что даже Льюис Хикс, который разделял взгляды тестя, был рад, что тот замолчал. Но при этом Льюису было все-таки обидно, что правде как бы заткнули рот, слишком уж часто так получается в жизни, подумал он. Он ясно представил себе, как старый Джеймс Пейдж на полуслове захлопнул рот, будто кусачая черепаха, и стоит там под лестницей, скрестив руки на груди и в холодной ярости сверкая глазами.