Шрифт:
– Только бы он не напутал, Клементиночка… только бы не напутал! У него уже волдыри, небось, на ладонях… а лопата одна. Понимаешь, этот план, - Марта держала в руках прямоугольный кусок парусины с чертежом, - он ветхий совсем… Какой-то важный значок мог стереться, - а в нем, может, все дело! Прямой угол вроде правильно мы отмерили… но что означает вот это "О"? Ольха? Осина? Олива? Орешник? Тебе, конечно, желательно, чтоб это был "Овес" - да? Но он тут ни при чем… Если не угадали мы, тогда все зря… тогда "О" будет означать: "Опростоволосились!"
– Это кто там каркает?
– раздался мужской голос снизу.
– Да я уже нащупал брезент, если хочешь знать!
– Нет, в самом деле? Желтоплюш, ты - гений!!! Убери лопату, я к тебе прыгаю!
– и Марта без раздумий сиганула к своему потному и перепачканному землей Желтоплюшу, чтобы обнять его, а потом вместе извлечь наружу объект их поисков и усилий. То был обтянутый брезентом короб в половину среднего человеческого роста.
Счастливые, они смеялись, откидываясь на края ямы и не спешили вскрыть короб - будто им достаточно было самого факта находки. Старая Клементина отворачивалась, не разделяя их энтузиазма: находку предстояло тащить не им, а ей, как и весь прочий скарб бродячих артистов. Хорошо еще, что на время раскопок ее выпрягли из повозки, которая стояла поодаль, уронив оглобли.
В этот момент все трое услыхали выстрел.
И замерли.
– Охотники?
– произнесла Марта, вслушиваясь в раскаты эха.
– Хорошо бы… да вряд ли, - негромко отвечал Желтоплюш.
– Сторонятся охотники этого леса. Не доверяют ему. Спасибо, конечно, что он сберег нам отцово наследство… но чем скорей мы уберемся отсюда, тем лучше будет.
– Тогда я запрягаю старуху?
– Марта уже выбиралась на поверхность и замерла опять: вдали бабахнуло еще дважды.
– Вот черт… Желтоплюш, там на плане отмечен ручей, это близко. Клементина долго не протянет, если ее не напоить…
– А раньше ты о чем думала?
– попрекнул ее муж, подавая короб наверх.
– А если накроют нас?
– Ну прости… Даже если это разбойники, нам нечего трусить: мы же не золото выкопали!
3.
Итак, принц Пенапью освободил своих спутников (героически освободил или дрожа от страха - история об этом умалчивает). Но затем, улепетывая от двойной угрозы - от бандитов и от кабанов, принц недолго видел перед собой спины товарищей по несчастью: те все больше отрывались, все реже оглядывались на задыхающегося Пенапью. А у него, как назло, - то спадала туфля с ноги, то отчаянно принималась болеть селезенка. Он отстал, одним словом. И в довершение всех несчастий - уронил туфлю в ручей.
Начал ее преследовать. Течение уносило туфлю в лоно все более глубокого оврага: сверху прутиком уже не достанешь. Кончилось тем, что бедный принц повис на коряге, буквально между небом и землей: коряга соблаговолила помочь ему спуститься к воде, но зато потом стала издевательски отвергать все его потуги в противоположном направлении.
По части ловкости принцу Пенапью было далеко до Тарзана, до Фонфана-Тюльпана, и он повис, как панталоны, предназначенные для просушки. С той, понятно, разницей, что панталоны не страдают, не задыхаются, не возносят к небу молитв… Спасительный сук мог обломиться, тогда принц шлепнулся бы на другую корягу, мокнущую в воде. С нее лениво, но пристально следила за исходом дела змея ржавой окраски… О ужас, ужас!
Несчастного увидел Желтоплюш, когда спустился к ручью с ведерком.
– Эй… что это вы там делаете, сударь?
– Я жду вас, сударь!
– вскричал Пенапью, и голос его звенел лучезарной надеждой.
– Кого-нибудь жду! Ради гуманности… на помощь!
Желтоплюш уже подбирался к нему, а он все повторял, как заклинание: "ради гуманности…" Так одержимо повторял, что Желтоплюшу пришлось перебить его:
– Кончайте, сударь, с этой "гуманностью". А то я могу уронить вас… просто от смеха!
В самый критический момент расставания с корягой принц Пенапью, кряхтя и стеная, объявил:
– Вы не от падения меня спасаете, нет… И не от змеи… От гораздо худшего: от разочарования в людях! Дело в том, сударь, что все меня бросили…
– Потом расскажете, потом. Сейчас держитесь за меня крепче!
– О-о-о-ой… Лучше вы за меня: мои пальцы совсем онемели… Вы хватайте меня смелей, сударь… можно за шиворот…
4.
Клементина досадовала: неужели нельзя было сначала напоить ее, а уж потом запрягать? Спешили, суетились, ну и сделали наоборот. К тому же Марта, изумленно разглядывающая их нового знакомого, плохо держала ведро, норовила вовсе его отнять: хватит, мол. Но самой Клементине виднее, хватит или нет.
А новый знакомый поглаживал ее тощий круп: всю свою великую благодарность, всю внезапно вспыхнувшую любовь к Желтоплюшу и Марте он не мог поместить в слова - отсюда эти нежности, обращенные к их кобыле. Однако и слов тоже было достаточно, Пенапью прямо-таки захлебывался ими; жалкий, но сияющий, он старался прикрыть свежую прореху на боку своих бархатных штанов и поджимал, как цапля, левую ногу в чулке, поскольку туфлю, увы и ах, унесло все-таки течением. И говорил, говорил…
– Почтеннейшая Марта! Дорогой Желтоплюш! Вот если вы меня спросите: "Принц! Чего вам сейчас хочется больше всего на свете?", - я отвечу как на духу: забиться в этот ваш фургон и ехать, ехать, всецело доверяясь вам относительно направления и цели… Потому что я гляжу на вас, восхищенный втройне: вы мои спасители - это раз, вы необъяснимо располагаете к себе - это два, и вы, оказывается, актеры!