– Я приблизительно так и думал. Кстати, Владимир Андреевич, простите мне мою навязчивость, но где вы раздобыли такую куртку?

– Купил прошлой осенью на базаре у смешного такого вьетнамца, – этот ответ был заготовлен у меня для всех еще днем. – Понятия не имею, где такие шьют.

– Вы знали о кевларовой подкладке?

– Конечно, ради этого и купил. Ведь в нашей работе без кевлара никак. А ходить по ресторанам в бронежилете, мягко говоря, несподручно.

– Что да то да, – согласился Золотарев.

Вообще-то я ничего против Золотарева не имею. Он неплохой парень и, когда поднаберется опыта, будет, пожалуй, неплохим сыщиком.

– Я так понял, Слава, ты сегодня времени даром не терял. Свидетели там, свидетели сям, Воробьева и все прочее, – сказал я дружелюбно, переводя разговор в другую плоскость.

– Да, Владимир Андреевич. А что делать? Вам хорошо, вы – капитан, вас в Управлении все знают и любят, а мне еще ого-го сколько работать надо…

После такого признания Золотарев стал мне по-настоящему симпатичен.

– Да, работать надо, – согласился я. – Но я тебе, Слава, хочу дать один дружеский совет: не возись с делом Смолича. Дело дохлое. Абсолютно. Но послушай кое-что другое…

15 мая, 9.37

От завтрака Кононов отказался, зная, что может потребить его в любой момент. В этом смысле порядки в больнице отличались либерализмом. Он чувствовал, что сегодняшний день принесет ему успокоение. Он знал, что неприятных сюрпризов больше не должно быть. В одну воронку снаряд дважды не попадает. Он вспомнил о Елизавете Михайловне, которая, как всегда, оказалась права со своими мрачными предчувствиями. К счастью, права не до той степени, как могло бы быть. "Нужно ей позвонить, что ли, а то волнуется, старушка".

Дверь в палату распахнулась и на пороге возникла Наташа. Кононов, небритый, опухший и несчастный, сделал ей знак рукой, больше всего опасаясь, чтобы она ненароком не назвала его Володенькой. Сережа, оторвавшись от бульварной газетенки с полуголыми феминами и светскими сплетнями из мира звезд, смотрел на вошедшую во все глаза.

– Доброе утро, – приветливо сказала Наташа, выглядевшая очень соблазнительно в белом халате.

– Подожди меня пожалуйста на диванчике, возле столика дежурной медсестры, – холодно сказал Кононов.

Дверь за Наташей закрылась. Она была послушной и имела виноватый вид.

– Это твоя певичка? – Поинтересовался Сережа, лузгая семечки.

– Угу.

– Оно и видно.

Кононов глянул на себя в зеркало. Синюшные веки. Щетина, больничная пижама. Нечищенные зубы. Ничего не скажешь, красавец. Но времени на прихорашивания у него не было и потому он ограничился чисткой зубов и, скрипя, словно несмазанная телега, вышел из палаты.

– Привет, Натали.

– Привет, Володя. – Наташа набросилась на него с поцелуями. – Что у тебя со здоровьем?

– Ерунда. Два ребра, сотрясение мозга, легкое, – отрапортовал Кононов.

Взгляд Наташа шарил по полу. Как обычно у людей, которые чувствуют за собой вину.

– Может, на улицу выйдем? – предложил Кононов, которому страшно хотелось курить.

Они сели на солнышке в виду фонтанчика. Молодая листва, тюльпаны на клумбах. Идиллия.

– Я требую объяснений, – Кононов пристально взглянул в лицо Наташи.

– Ты их получишь, – согласилась Наташа. – Прежде всего я хотела извиниться. Извиняешь?

– Это будет зависеть от объяснений.

С женщинами нужна твердость – это Кононов знал и отступать от выбранной линии поведения намерен не был. В конце концов, ему надоело быть марионеткой в руках Наташи. То призрак, то двойники, то куртка. С этим нужно кончать.

– Во-первых, какого черта ты в меня стреляла? – Начал Кононов.

– Это не я. Я, как известно всем и вся, в это время заправлялась и меняла масло на круглосуточной бензозаправке, что на Лермонтовской. Честное слово! Стрелял мой двойник.

– Все равно, какого черта в меня стрелял твой двойник? Хватит мне морочить голову всякими переодеваниями. Призраками и прочей гадостью!

Наташа всхлипнула. Насморк? Слезы?

– Иначе никак не получалось со Смоличем.

– Да ну?

– Честное слово. Мы должны были отомстить ему за Марину, а если бы тебя с ним не было, получилось бы гораздо хуже. Милиция и все такое. Это было бы опасно.

Кононов курил, несмотря на боль в легком. Охота пуще неволи. Слова Наташи отдавали у него в голове чугунным молотом.