Огромная стрекоза с велосипедным туловищем и стреловидным плавником стабилизатора стояла, вздрагивая, посреди двора.

Может быть, она была немного не такой, какой виделась мне во сне, и не такой, о какой я мечтал наяву. Может быть, эта машина напоминала не стрекозу, а первый в мире планер Лилиенталя или похожий на коробчатого змея самолет братьев Райт. Но каждая линия этой стрекозы была совершенна, каждый винт и каждая скоба - прекрасны.

С удивлением посмотрел я на свои руки, поднес их поближе к лицу.

Неужели они смогли сделать, наконец, кое-что настоящее?

Руки были обыкновенные. Ничто в них не изменилось. Я хорошо помнил время появления каждого шрама, каждой царапины на пальцах. И все-таки что-то другое в них тоже было. Только я не мог понять - что.

Я взглянул на ребят. Они улыбались.

Никогда в жизни у меня не было лучших друзей, честное слово!

– Сделали, а?
– сказал вдруг Тошка.
– Вот он какой - эн-то-моп-тер. Красота, а? Закачаешься!

– Ну, сделали, - сказал Юрка.
– Чего звенеть то? Должны были сделать. Безрукие мы, что ли?

– Да я не про то, что безрукие, - сказал Тошка обиженно.
– Я про то, что все-таки сумели. Понял?

Мне вспомнились любимые слова Инженера:

"Dinamis mobilis".

Только Борька Линевский стоял, засунув руки в карманы смотрел и молчал. Он старался казаться сдержанным.

– Нравится?
– спросил у него Тошка.

Борька пожал плечами:

– А полетит?

– Амеба!
– сказал Тошка с великим презрением и отвернулся.

– Хватит, насмотрелись.
– Юрка подошел к энтомонтеру, приподнял крыло и взялся за штангу кулисного механизма.

И тут нас окликнули:

– Мальчики! Подождите!

К нам от калитки шла высокая женщина в темно-синей форме гражданского воздушного флота. Из-под узкой пилотки с голубым кантом красиво выбивались золотистые волосы. На белоснежной кофточке лежала темная полоска галстука, завязанного по-мужски. Серебряные орлиные крылья - знак ГВФ - горели на лацкане жакета.

– Я тоже хочу посмотреть, - сказала женщина и подошла к энтомоптеру.

И только тут я узнал Веру Августовну. И, наверное, с этого момента навсегда влюбился во всех женщин-летчиц, радисток и стюардесс.

Вера Августовна сказала, что ее рейс был задержан на два часа, она воспользовалась этим и забежала к нам, чтобы узнать, как двигается работа.

Она обошла вокруг энтомоптера, потрогала кулисный механизм, штанги и кромки крыльев и спросила, когда мы его закончим.

– Завтра, наверное, - сказал Юрка.
– Пленку осталось натянуть. Вот если бы Владимир Августович был с нами...

Вера Августовна опустила голову, и лицо ее стало грустным. Она стояла так, наверное, целую минуту, и мы тоже стояли, не зная, что говорить и что делать. Потом она посмотрела на нас и улыбнулась. Но улыбка получилась бледной, неестественной.

– Да, если бы Володя был сейчас с нами... Дорогие мои, хорошие люди! сказала она вдруг и положила руку на плечо Юрке.
– Счастливые вы! Умеете хорошо мечтать и претворять свои мечты в жизнь. А вот я не умею. Совсем не умею... Впрочем, это не относится к делу. Расскажите мне лучше, как работает механизм.

Юрка начал рассказывать,

Вера Августовна слушала внимательно, не перебивая.

– Мне все не верилось, - сказала она, когда Юрка кончил.
– А теперь верю. Верю! Вы понимаете?

Через полчаса Вера Августовна ушла.

– Эх!
– сказал Тошка, глядя ей вслед.
– Если бы у меня была такая сестра!..

– Да-а...
– протянул Юрка.
– Если бы да кабы...

Позже Борька Линевский признался мне, что это лучшая женщина из всех, с которыми он был знаком до сих пор.

Мы разобрали энтомоптер и втащили его по частям в комнату.

На другой день Инженер прислал нам записку. Мы нашли ее на алфавитном стеллаже в приемном покое. Она была адресована Юрке и лежала в ячейке на букву "Б". Первая записка с тех пор, как его забрали в больницу! На двойном листе тетрадочной бумаги валились вправо и влево зыбкие полупечатные буквы, вроде тех, которыми пишут дошкольники.

"Порядок. Рука немного работает. Законч. крылья. Пленку клеить растворителем. В зелен. бут. письм. стол. Клейте внатяг. Бороться за мечту до конца".

– Ура!
– радостно закричал Тошка.
– О крыльях вспомнил! Значит, лучше ему! Поправляется!

Мы передавали записку друг другу, читали ее по нескольку раз, чуть ли не разглядывали на свет.

Значит, неплохи дела у Инженера, если он снова думает об энтомоптере, да еще пишет, как надо обтягивать крылья. Правда, почерк у него изменился ужасно. Вон какие каракули! Но это неудивительно. Одной рукой, да еще лежа на спине, хорошо не напишешь. Главное, вспомнил о нас. Беспокоится.