– Заканчивайте, - сказал Инженер деревянным голосом.
– Убирайте детали.

Ползая на коленях по полу, мы начали складывать все в ящик, аккуратно сложили газеты и вынесли в мусорное ведро масляную ветошь.

– Все, - тихо сказал Юрка.

– Хорошо, - сказал Инженер.
– Можете идти.

После "можете идти" он добавлял обычно: "Завтра жду часикам к десяти". Но сегодня он не добавил ничего. Он даже не смотрел на нас. Он смотрел в окно.

Юрка и Тошка двинулись к двери, а Борька дернул меня за руку и зашептал в самое ухо:

– Я не могу больше. Я скажу, что это мы. Я все расскажу. И сам пойду к Левицкому.

– Он и так знает. Чего говорить?
– прошептал я Борьке.

– Идите!
– повторил Инженер, продолжая смотреть в окно.

– Надо сказать, - пробормотал Борька.
– Обязательно надо. Теперь или никогда...

Он крепко сжал мою руку и произнес дрожащим голосом:

– Владимир Августович...

Инженер, наконец, повернулся к нам и, глядя поверх наших голов на щит со стрекозами, сказал:

– Не оправдывайтесь! Поздно.

– Владимир Августович...

– Убирайтесь к чертовой матери!
– закричал вдруг Инженер, и лицо у него побагровело.
– Чтобы ноги вашей здесь не было! Слышите? Чтобы ноги вашей здесь больше не было!..

8. Есть небольшая надежда

– Хотел бы я знать, когда он кончится, - сказал Борька, глядя в окно.

По стеклу ползли мутные капли. Серые грустные дома присели вдоль улицы. Прохожих не было видно.

Четвертый день подряд город поливало дождем. По тротуарам неслись ручьи. В их стремительных потоках кружились окурки, папиросные коробки и тополевые листья.

Мы сидели у Юрки Блинова. Он единственный в нашей компании имел собственную комнату. В комнате стояли два стула, стол и кровать, покрытая коричневым пушистым одеялом. Над столом висела этажерка с книгами. Книги были спортивные: "Бокс", "Борьба самбо", "Основные стили плавания", "Судейство в футболе". Среди них затесался "Том Сойер" на английском языке. По этой книжке Юрка выучил английский за два месяца.

По крыше звонко барабанил дождь. Нам было нечем заняться. Тошка предложил было сыграть в подкидного, но на него цыкнули, и он стушевался.

День тянулся бесконечно и нудно.

Юрка валялся на кровати, закинув руки за голову. Борька смотрел в окно. Мы с Тошкой зевали за столом.

– Сейчас бы уже крылья делали, - сказал Юрка мечтательно.
– Все из-за тебя, рыжий. Из-за твоего дурацкого ножика.

– Из-за меня?
– Борька Линевский резко обернулся.
– Если бы Дятел эти яблоки не достал там, на свалке, ничего не было бы.

– Значит, на меня все валишь?
– сказал Тошка.
– Я вас честно предупредил: два раза в одно место не ходят.

– Чепуха все это, - сказал Борька.
– Один раз или десять. Все дело случая. Можно на первом разе засыпаться, а можно и вообще не попасться. Правда, Юра?

– Я считаю, что вообще не надо попадаться, - сказал Юрка.

– Правильно, - сказал Борька.
– Я тоже считаю так.

– В конце концов обязательно попадешься, - махнул рукой Тошка.
– Как ни крутись.

– Нет, - сказал Юрка.
– Есть способ никогда не попадаться.

– Какой?

– Не заскакивать в чужие сады.

– Э-э!..
– разочарованно протянул Борька.
– Тогда жить будет неинтересно.

– А ты хотел, чтобы сразу все - и яблоки и энтомоптер, да? Правильно говорят - за двумя зайцами погонишься...

– Хватит!
– сказал Борька.
– И так тошно.

– Зато интересно жить!
– съехидничал Юрка. Поговорили мы - и опять нечего делать. Даже ссориться неохота.

А за окном все льет и льет. Кажется, со всех концов земли собрались тучи над нашим городом, навсегда затянули небо, и оно больше никогда не станет голубым и высоким.

Юрка вдруг сел на кровати.

– Трубки-то так и остались, ребята, - сказал он.

– Какие трубки?

– Которые мне отец из гаража принес. Для крыльев.

– Покажи!
– попросил Тошка.

Юрка полез под кровать и вытащил на середину комнаты связку алюминиевых трубок. Некоторые были толщиной с карандаш, а некоторые с большой палец. Мягкий серебряный блеск шел от них во все стороны.

– Ух, красота какая!
– воскликнул Тошка.

– Все диаметры, какие заказал Инженер. От шестнадцати до пяти миллиметров.