Два раза я чуть не чихнул.

Наконец папироса вспыхнула последний раз, прочертила сверкающую дугу и утонула в темноте. Левицкий откашлялся и затих.

Я не знаю, сколько прошло времени. Может быть, час, а может быть, два. Правая нога у меня затекла и стала как деревянная. Потом я перестал чувствовать пальцы левой. Скоро от неудобного положения так заныла спина, будто меня палкой ударили по позвоночнику. Больше терпеть было невозможно. Я начал осторожно опускаться на развилку, на которой так удобно устроился вначале. Я почти сел на старое место, как вдруг рубашка на правом боку выскользнула из-под пояса и яблоки, как ядра, посыпались прямо на Левицкого.

Все дальнейшее произошло со страшной быстротой. Левицкий вскочил и выругался, а я зачем-то полез вверх. Я лез как обезьяна, подтягиваясь с ветки на ветку, до крови ссаживая пальцы.

Левицкий внизу бушевал.

Наконец голова моя вынырнула из листвы и я увидел большие мохнатые звезды. Они слегка покачивались.

Левицкий внизу вдруг замолк.

И тут одна из веток с протяжным стоном осела под ногами, звезды встали стеной, я схватил руками пустоту и, пробивая спиной листву, тяжело рухнул вниз.

Удар был так силен, что все кругом полыхнуло белым ослепительным светом.

Несколько секунд я лежал на боку, ничего не соображая, потом вскочил и бросился наугад вперед.

Руки уперлись в забор. Я побежал вдоль него, нащупал калитку, отодвинул засов и выскочил на улицу.

Отбежав подальше, я перевел дух и прислушался.

Кругом стояла могильная тишина.

Заправив рубашку в брюки и потуже подтянув ремень, я побежал к Тошке.

Борька и Тошка уже сидели в укромном месте за будкой рыжего пса Джойки и о чем-то тихо разговаривали. Тошка мигнул фонариком, когда я их окликнул.

Обида опалила мне щеки. Вот ведь сидят и разговаривают как ни в чем не бывало, а тут человек едва спасся от Левицкого. До сих пор ноги трясутся.

– Значит, смылся?
– сказал я, подходя к Борьке.

– Смылся, - сказал Борька.
– Как он тебя застукал?

– Как надо, так и застукал, - сказал я.
– По всем правилам. Тебе что, ты на дальней яблоне сидел. А я возле самого дома.

– Это верно, - сказал Борька.
– Я на дальней сидел, а ты возле самого дома. Тебя он чем треснул, палкой, да?

– Ничем. Я сам навернулся. Прямо с вершины. Я не поджимал хвост, как ты.

– Да, - сказал Борька.
– Ты молодец. Ты не поджимал хвост, как я. Ты просто долбанулся с дерева, и порядок. Ты герой.

– Смеешься, зараза?
– сказал я.
– Смылся и еще смеешься? Издеваешься, да?

– Умолкни!
– вдруг совсем другим голосом сказал Борька.
– Никто над тобой не смеется. Ну-ка, посвети, Тоша.

Тошка щелкнул фонариком.

Борька повернулся ко мне спиной, и я увидел, что рубашка его стала похожа на пижаму, одетую задом наперед, и по голой спине от лопаток до пояса тянутся две глубокие рваные царапины, сочащиеся кровью.

– Это когда я нырнул под проволоку, а он хотел меня вытащить назад за ноги, - объяснил Борька.

Так вот почему меня никто не преследовал! ..

7. Теперь или никогда

Размах крыльев - пять и две десятых метра. Материал - полиэтиленовая пленка на трубчатом дюралюминиевом каркасе. Вес каждого крыла два килограмма триста граммов.

Частота колебаний - шесть в секунду. Инженер сказал, что это оптимальная частота, то есть самая выгодная при нашей длине крыла. Если крутить педали со скоростью два оборота в секунду, то, делая шесть колебаний, крылья разовьют подъемную силу восемьдесят семь килограммов. Энтомоптер должен весить примерно двадцать пять килограммов. Значит, он сможет поднять в воздух любого из нас. Так выходило по расчетам.

– А если устанешь крутить педали и крылья перестанут колебаться, что тогда?
– спросил осторожный Борька.
– Как засвистишь оттеда, из поднебесья... Привет родным!

– Ты забыл про эффект планирования, - сказал Инженер.
– При остановке педалей крылья автоматически примут среднее положение, и машина перейдет на свободный полет. То есть начнет планировать.

– А вдруг ветром перевернет?..

– Никогда, - сказал Инженер.
– Центр тяжести в любом случае будет лежать ниже плоскости крыльев. Тебя будет только раскачивать.

– Красота!..
– мечтательно вздохнул Тошка и еще усерднее принялся набивать тавотом подшипник.

На велосипедной раме мы начали монтировать двигатель, который назывался кулисным. Это был необычный двигатель. Вращение педалей передавалось особым ползункам. Ползунки скользили взад и вперед в специальных планках с прорезями. Эти планки качались из стороны в сторону с такой быстротой, что их почти не было видно. Вот эти-то колебания и передавались тонкими стальными штангами на крылья.