Вот за этим-то велосипедом мы и отправились в понедельник на свалку.

Сначала Тошка зашел за мной, потом мы забежали к Юрке Блинову, и уже втроем долго ждали Борьку, который спросонья одевался страшно медленно.

Мы прошли в самый конец Республиканской улицы, туда, где она упирается в Осетинскую, перебрались через железную дорогу, пролезли в известную всем мальчишкам дыру в заборе и оказались на кладбище машин. Бурьян, которым здесь все заросло, еще брызгался росой, и металлические обломки на ощупь были влажными и холодными.

Мы быстро нашли "пикап" и рядом с ним бесколесный велосипед с прямым дорожным рулем. Рама сохранилась отлично, только в нескольких местах сквозь черный, слегка помутневший лак пробилась красноватая ржавчина. Седло тоже было на месте, но от дождей и росы оно заскорузло и растрескалось и не было ни на что пригодно. Зато руль сиял благородной голубоватой хромировкой, и было удивительно, почему никто из любителей, посещавших эти места, не позарился на него.

Очистив велосипед от наслоившейся на него грязи, мы забрались в кузов "пикапа" и уселись на откидные сиденья.

Легкая тишина висела над свалкой. За садами над городом синели горы. Воздух был так прозрачен, что на крутых склонах просматривались мельчайшие трещины и снежные складки. От этого казалось, что до гор не девяносто километров, а самое большее десять.

Тошка вытащил из-за пазухи четыре яблока.

– Шамайте, ребята.

Яблоки были величиной с чайную чашку, желтые, налитые чуть кисловатым прохладным соком. Мякоть таяла во рту с нежным хрустом.

– Ваши?
– спросил Юрка, отгрызая сразу половину яблока.

– Это ж "бельфлер", - усмехнулся Тошка.
– А у нас в саду "бельфлера" отродясь не было.

– Чьи?
– насторожился Борька Линевский.

– Левицких, - сказал Тошка.

– Это какой Левицкий, шахматист, да?

– Шахматист, - кивнул Тошка.

– Попался бы ты ему, он бы из тебя такой "бельфлер" сделал...
– сказал Юрка Блинов.

– Шиш, - сказал Тошка.
– Я такой ход знаю, что никогда не поймает.

– Откуда ход?
– спросил Борька.

– Из сада Тольки Логунова. Через малинник.

– Там забора нет, что ли?

– Нет. Только колючая проволока в два ряда. Нырнешь под нее - и порядок.

– Сходим, ребята?
– сказал Борька.
– Сегодня ночью, часиков в двенадцать?

Гошка отвернулся и начал внимательно разглядывать "фордзон". Юрка потер шрам на пальце и вздохнул.

– Ну? Кто пойдет?
– спросил Борька.

– Только не я, - сказал Блин.
– Мне сегодня вечером никак из дому не смыться. Мы с отцом дрова пилить будем.

– Я тоже не могу, - сказал Тошка.

– Боишься?

– Никто не боится, - криво усмехнулся Тошка.
– Только два раза подряд в одно и то же место не ходят. Закон.

– Закон для трусов, - сказал Борька и посмотрел на меня.
– А ты пойдешь?

– Пойду, - сказал я, хотя мне не особенно хотелось. Я знал, что если приду за полночь домой, то обязательно нарвусь на скандал.

– Молодец!
– сказал Борька.

Съев Тошкины яблоки, мы вылезли из "пикапа" и потащили велосипедную раму к Владимиру Августовичу.

– In optima forma!1 - сказал Инженер, осматривая раму.
– Старую краску мы с нее снимем. Подшипники ведущей звездочки и педалей переберем и промоем в керосине. Юра, ты говорил, что можешь достать у отца в гараже тавот для смазки. Это реально?

– Уже достал, - сказал Юрка.
– Пол-литровую банку.

– Принеси, пожалуйста, завтра.

Мы чистили раму часов до шести. Краску обдирали металлической щеткой, мелкой наждачной шкуркой шлифовали подшипниковые шарики и шайбы, перетерли каждый винт, каждую гайку. Седло Владимир Августович велел выбросить, сказал, что надо купить новое.

Наконец рама заблестела, как серебряная, а наши руки покрылись царапинами и ссадинами. Инженер сказал, что на сегодня хватит. Юрка Блинов ушел домой, а я и Борька Линевский отправились к Тошке.

У нас на юге быстро темнеет. Едва только солнце опустится за горы, на город падают синие сумерки, которые через полчаса сгущаются в ночь. И если в это время новолуние, темень стоит такая, что в двух шагах не узнаешь родного отца. Мы решили, что не стоит идти домой, а потом топать назад. Лучше пересидеть светлое время у Тошки. И мы сидели и болтали до тех пор, пока за окнами не потемнело так, будто стекла заклеили черной бумагой.