– Да, спи на здоровье, кто тебе не дает?

– Ты! Ты меня рассмешила и спугнула сон. А твоя Панова сама меня достала - не надо было лезть в душу со своим вечным занудством. Ты ж её знаешь...

– Да уж, от неё мухи дохнут. Ладно, спи. Завтра как обычно в одиннадцать класс, а в два сбор труппы.

– А репетиции?

– "Баядерка". В двенадцать - картина "Теней", в три - солисты. Вроде все. Ты в "Тенях" занята?

– Вообще-то, у меня сольная вариация в "Тенях". Вторая. Но, сама знаешь, когда ты две недели в поездке... Не в курсе, кто репетировал вместо меня?

– Кажется... да, точно, Кузина. И между прочим неплохо! Так что подсуетись...

– Слушай, отстань! Все, я сплю. Спасибо, Марго, что утешила... Целую. Да, знаешь, а я ведь соскучилась!

– Вот. Наконец-то дождалась от любимой подруги. Ну спи, Кошка! Целую. Пока...

Надя повесила трубку. Дверь приоткрылась, на пороге возник Володя, снова в пальто.

– Ты не спишь? Я в аэропорт. Джон прилетает - надо встретить. Вернусь утром - сама знаешь: пока в гостиницу его вставлю, то да се... Он же, покудова все про свою распрекрасную американскую жизнь не расскажет - не выпустит! Спи, толстый.

– Ты же выпил. Права отберут.

– А я кофейных зерен нажевался. Ну, пока! Не захожу - я в ботинках. Целую...

Он чмокнул воздух, осторожненько прикрыл дверь.

Сон как рукой сняло!

5

Надя встала, накинула шелковый халатик - в спальне было очень тепло топили вовсю, несмотря на оттепель.

Ой, что-то нехорошо у нас с Володькой... Не пойму, - терзалась она, расхаживая из угла в угол, - я ведь только-только приехала, в такую передрягу попала, а он... Так ждала встречи, так на него надеялась! И он же не слепой - видит, что я на взводе... Неужели кто-то другой не мог Джона встретить? Та же Валька - она ж на машине. Ох, Надюха, кажется, ты опять раскисаешь. Не ной! У тебя мужик делом занят, соломку в клювике тащит гнездышко устилать. Ну, хочет он разбогатеть, так что ж тут плохого...

Она убеждала себя очень старательно, но желаемого результата не достигла: растерянность и неразбериха все основательней обосновывались в душе. Вздохнула. Включила приемник. Хрусталем зазвенел голос Дайаны Росс. Как родничок в лесу. А над ним - стрекозиный трепет... Лето! Надя сразу расслабилась, прилегла в кресло - руки на подлокотниках, голова откинута. Слушает. Думает...

Как все-таки хорошо окунуться в родную стихию, даже если стихия эта твой театр - насквозь прогнившая и больная... Пусть! Марготин голос, знакомое с ранней юности прозвище "Кошка"... Так прозвала её Маргота ещё в училище. Только она имела негласное право называть Надю прозвищем, остальные предпочитали не соваться - Надин острый язычок, помноженный на необузданный взрывной характер, с ходу пресекал любые попытки проехаться на её счет...

А Марготе было все дозволено: подруга детских лет, сорвиголова и мотовка, она с какой-то бесшабашной удалью кидалась в жизнь, словно этим своим ухарством - бездумным, лишенным даже намека на холодный расчет, старалась разогреть, приукрасить, взбодрить вяловатую безвкусную жижу, текущую вкруг неё и называвшуюся существованием... Ее мечтой, по-детски смешной и безвкусной, было промчаться по Тверской на тройке вороных, править стоя, - да так, чтобы рыжие её волосы летели вразлет этаким рвущимся по ветру факелом, кони фыркали, а прохожие шарахались в стороны!

Маргота обожала праздники, пикники и застолья, но они почему-то упорно не удавались, - кто-нибудь обязательно напивался и блевал туалете, - как правило, это был некто не из балетных: какой-нибудь музыкант, журналист или критик... Критиков Маргота выискивала и старалась задобрить, только и из этого ничего путного не выходило - они пропадали, попировав, или затаскивали её в постель, чему она отнюдь на сопротивлялась... а потом сама их гнала.

Критик и мужчина - две вещи несовместные! А вот балетные практически никогда не блевали, хотя пили - дай Бог... Они с такой же легкомысленной невозмутимостью сносили тяготы быта и бытия, с какой пребывали в узком кастовом кругу своей выматывающий и подчас бесчеловечной профессии. Они улыбались. И знали цену улыбке. А потому бывали неуязвимы там, где другие ломались или впадали в уныние. Что на самом деле, - считала Надя, - одно и то же.

Вот Володька... он же весельчак, душа компании! Красавец, косая сажень, головой - под притолоку... Но что-то в последнее время изменилось в его веселости. Какие-то нотки надменности в нем появились, высокомерия, что ли... Она только теперь, после их встречи и разговора о Ларионе, - когда он эдак-то свысока на неё посмотрел, - вдруг увидела это в нем. И испугалась. За него, конечно, не за себя.

Себя он всегда любил. Этого уж не отнять! И красоваться любил, особенно на людях: бывало, надуется как петух, кадык туда-сюда ездит под кожей, растолковывает всем некую закавыку проблемную, - причем не всегда смысля в этом, - но с такой убежденностью, с таким чувством превосходства... Иногда на фоне внимательных и немногословных людей он выглядел... не совсем умным, что ли.

Стоп! Надя вскочила с кресла и уменьшила громкость.

Почему же в прошедшем времени? Любил, выглядел... Почему она думает о нем в прошедшем времени, что за дичь?! Ничего себе, поймала сама себя за руку! Сцапала подсознанье за хвост...

Нет, так не годится!
– возмутилась Надя, - видно, в самом деле вымоталась до предела и надо как следует выспаться. И Володька совсем измотался с этим своим дурацким бизнесом. А ведь хороший был журналист! Вернее, репортер. А это разные вещи... Правда она временами одуревала от бесконечных телефонных звонков, но дело свое он знал. Как говорится, подавал большие надежды... А звонков и теперь не меньше...