– Итак, разрешите представить вам нашего гостя из Гамбурга Петера Харера, - убрав улыбку с лица и придав ему светски-строгое выражение, возвестил Генеральный.

Тот слегка поклонился, в зале кашлянули, что-то с глухим стуком рухнуло на пол и застыла глухая ватная пауза - ни хлопка, ни приветного возгласа...

"Не хотела бы я сейчас оказаться на его месте, - подумала Надя и прикрыла глаза, - да что такое, сплю на ходу!"

Она и вправду тонула в знобкой дремоте - то ли заболевала, то ли сказывалась перемена климата. Ей сейчас не было никакого дела до этого Петера Харера, а хотелось только поскорей оказаться дома и укрыться там от гримасничающей театральной заразы.

– Ни к какой Мане я на поклон не пойду - пусть подавится!
– шепнула Надя неслышно, уставясь в коленки.
– Вон сидит: шею вытянула, глазами зыркает, губки как у курицы жопка!
– и, не удержавшись, она громко прыснула.

Множество глаз разом уставились на нее, а Петер Харер поднял голову и, рассеянно оглядев зал, встретился с ней глазами. В первом ряду сверкнули стекла чьих-то очков, отражая потоки света, лившиеся из осветительных приборов, - шла съемка для вечерней программы новостей ОРТ. Ослепленная Надя зажурилась и прикрыла глаза ладошкой.

"Ну вот, они бы меня ещё в телескоп разглядывали! И у кого это такие очки дурацкие, - не очки, а окуляры какие-то..."

Латунцев наконец завершил свою речь и предоставил слово гостю. Тот поднялся и извинился на ломаном русском - мол, ещё совсем не овладел языком, хотя и прошел интенсивный курс у себя в Германии как только узнал о предстоящей поездке в Россию. Потом перешел на немецкий.

Затрещала возбужденная переводчица, микрофон вдруг загудел и звук оборвался. Латунцев попросил переждать минутку пока исправят повреждение. В зале загалдели, хихикнули... Надя поднялась и вдоль стенки неслышно скользнула к выходу.

Но едва она прикрыла за собой дверь, как та опять распахнулась - вслед за нею из зала вышел тот человек в очках, который, резко обернувшись, чуть не ослепил её. Надя очень недружелюбно на него посмотрела и... смутилась, встретив ответную улыбку - совершено домашнюю, "голенькую"... Здесь, в этих стенах, такая неприкрытость означала заведомый проигрыш при любом раскладе, а потому казалась столь же неуместной как кружева на военном кителе.

Пользуясь её замешательством, очкастый тут же подошел к ней и представился.

– Георгий Шведов - ваш новый завлит. То бишь, заведующий литературной частью. Программки, буклеты... во как! Что, сбежали? Вот-вот... Я, знаете, никогда не мог высидеть на подобных зверских мероприятиях - замучили ведь немца-то бедного! Мы с друзьями ещё с институтских времен всегда сбегали с лекций в бар Дома архитекторов и проводили там добрую половину учебного времени. А уж когда как-то весной там поставили столики под разноцветными тентами на открытой террасе заднего дворика и стали подавать к шашлыкам чешское пиво...
– он мечтательно зажмурился и вздохнул.
– А хотите, - и подмигнул Наде совершенно по-хулигански, - хотите выпить?

Надежда просто остолбенела - такая непринужденность и покорила её - с лету, мгновенно - и в то же время привела в готовность номер один систему защиты, блокирующую естественные реакции, - систему, которая выработана была годами притирки к социуму...

Она колебалась только секунду.

– Спасибо, в другой раз. Я опаздываю. На вокзал.

– Вы уезжаете?

– Наоборот - я только приехала.

– Значит вы хотите приехать ещё раз?

– Похоже на то...
– Надя взглянула на него с одобрением.

– Жаль, что спешите, - констатировал новый завлит.
– Ну не беда - в другой раз.

Он кивнул Наде и уже через миг устремился куда-то, чуть наклонив голову и немного сутулясь. Ей показалось, что таким вот упрямым бычачьим наклоном он собирается прошибить любые преграды, неведомые никому, кроме него самого. В тишине коридора гулко отозвался стук его каблуков и вновь стало тихо. Из-за дверей Бетховенского зала доносился монотонный стрекот переводчицы - видно, микрофон починили.

Может, они - эти преграды из области метафизики?
– усмехнулась Надя, но в усмешке её явно просквозила симпатия.

– На вокзал!
– негромко велела она себе и опрометью кинулась вон из театра, словно стараясь наверстать упущенное.

* * *

Заразный отравленный сумрак грипповал на площади трех вокзалов. Казалось, этот воздух нельзя вдыхать - болезнь тут же проникнет в мозг, через рот проползет, прорвется в ноздри и ехидно притронется цепкой лапой к чему-то внутри - хрупкому, тонкому... к какому-то веществу, без которого никогда уж не ощутить радость жизни, веру в неё и доверие к ней, никогда не улыбнуться душе своей, крепнущей день ото дня...