Он судорожно сжимал рукоятки штурвала, стараясь не выпускать блестящий предмет из перекрестия. Черный обломок надвигался медленно и неумолимо. Быков не отвечал.

– Да спускайся же, спускайся, - сказал Юрковский неожиданно спокойно.

Михаил Антонович в отчаянии посмотрел на спокойно мерцающий экран метеоритного локатора и повел космоскаф вниз.

– Алешенька, - бормотал он.
– Я чуть-чуть, только чтобы из виду не упустить. Вокруг все спокойно, пусто.

Юрковский торопливо щелкал затворами фотокамер. Черный длинный обломок наползал, наползал и, наконец, надвинулся, закрыв белые камни и блестящего паучка между ними.

– Эх, - сказал Юрковский.
– С твоим Быковым...

Михаил Антонович затормозил.

– Алешенька!
– позвал он.
– Вот и все.

Быков все молчал, и тогда Михаил Антонович посмотрел на рацию. Прием был выключен.

– Ай-яй-яй-яй!
– закричал Михаил Антонович.
– Как же это я... Локтем, наверное?

Он включил прием.

– ...хаил, назад! Михаил, назад! Михаил, назад!..
– Монотонно повторял Быков.

– Слышу, слышу, Алешенька! Здесь я нечаянно прием выключил.

– Немедленно возвращайтесь назад, - сказал Быков.

– Сейчас, сейчас, Алешенька!
– сказал Михаил Антонович.
– Мы уже все кончили и все в порядке...
– он замолчал. Продолговатый черный обломок постепенно уплывал, открывая снова группу белых камней. Снова вспыхнул на Солнце серебристый паучок.

– Что у вас там происходит?
– спросил Быков.
– Можете вы мне толком объяснить или нет?

Юрковский, отпихнув Михаила Антоновича, нагнулся к микрофону.

– Алексей!
– крикнул он.
– Ты помнишь сказку про гигантскую флюктуацию? Кажется, нам выпал-таки один шанс на миллиард!

– Какой шанс?

– Мы, кажется, нашли...

– Смотри, смотри, Володенька!
– пробормотал Михаил Антонович, с ужасом глядя на экран. Масса плотной серой пыли надвигалась сбоку, и над ней плыли наискосок десятки блестящих угловатых глыб. Юрковский даже застонал: сейчас заволочет, закроет, сомнет и утащит невесть куда и эти странные белые камни и этого серебристого паучка, и никто никогда не узнает, что это было...

– Вниз!
– заорал он.
– Михаил, вниз!..

Космоскаф дернулся.

– Назад!
– крикнул Быков.
– Михаил, я приказываю: назад!

Юрковский протянул руку и выключил прием.

– Вниз, Миша, вниз... Только вниз... И поскорее.

– Что ты, Володенька! Нельзя же - приказ! Что ты!
– Михаил Антонович повернулся к рации. Юрковский поймал его за руку.

– Посмотри на экран, Михаил, - сказал он.
– Через двадцать минут будет поздно...
– Михаил Антонович молча рвался к рации.
– Михаил, не будь дураком... Нам выпал один шанс на миллиард... Нам никогда не простят... Да пойми ты, старый дурак!

Михаил Антонович дотянулся-таки до рации и включил прием. Они услыхали, как тяжело дышит Быков.

– Нет, они нас не слышат, - сказал он кому-то.

– Миша, - хрипло зашептал Юрковский.
– Я тебе не прощу никогда в жизни, Миша... Я забуду, что ты был моим другом, Миша... Я забуду, что мы были вместе на Голконде... Миша, это же смысл моей жизни, пойми... Я ждал этого всю жизнь... Я верил в это... Это, Пришельцы, Миша...
– Михаил Антонович взглянул ему в лицо и зажмурился: он не узнал Юрковского. Миша, пыль надвигается... Выводи под пыль, Миша, прошу, умоляю... Мы быстро, мы только поставим радиобакен и сразу вернемся. Это же совсем просто и неопасно, и никто не узнает...

– Ну вот, что ты с ним будешь делать?
– вскричал Быков.

– Они что-то нашли, - сказал голос Жилина.

– Нельзя ведь. Не проси. Нельзя. Ведь я же обещал. Он с ума сойдет от беспокойства. Не проси...

Серая пелена пыли надвинулась вплотную.

– Пусти, - сказал Юрковский.
– Я сам поведу.

Он стал молча выдирать Михаила Антоновича из кресла. Это было так дико и страшно, что Михаил Антонович совсем потерялся.

– Ну, хорошо, - забормотал он.
– Ну, ладно... Ну, подожди...
– Он все никак не мог узнать лица Юрковского, это было похоже на жуткий сон.

– Михаил Антонович!
– позвал Жилин.

– Я, - слабо сказал Михаил Антонович, и Юрковский изо всех сил ударил по рычажку бронированным кулаком. Металлическая перчатка срезала рычажок словно бритвой.

– Вниз!
– заревел Юрковский.

Михаил Антонович, ужаснувшись, бросил космоскаф в двадцатикилометровую пропасть. Он весь содрогался от жалости и страшных предчувствий. Прошла минута, другая...

Юрковский сказал ясным голосом:

– Миша, Миша, я же понимаю...