–  Мы?
– О’Шипки приподнялся на локте.
– Кто это - мы?

–  Мамми и я, - улыбнулась красавица.
– Нас тут двое. Меня, к вашему сведению, зовут Анита.

–  А Мамми где?
– О’Шипки подозрительно огляделся. Слово «Мамми» ему не нравилось. В постельном контексте оно пугало и отвращало.

–  Мамми отправилась к вашему товарищу. Она немножко сомневалась, но потом решила, что в темноте бывает всякое.

–  Стало быть, так, - О’Шипки отшвырнул одеяло.
– Вам, Анита, придется выйти. Я должен привести себя в порядок.

–  Так это вы перфекционист?
– брови Аниты выгнулись мостиком.
– Я что, ошиблась дверью?

–  Нет, боги милостивы.

–  Тогда ладно, - Анита встала.
– Я и так собиралась уходить. Через десять минут состоится завтрак.

–  И кто же его подаст?
– не удержался О’Шипки, припоминая вчерашние разъяснения директора, и она остановилась на полпути.

–  Холокусов и Цалокупин, - объяснила Анита.
– Сиамские близнецы. Сегодня их очередь.

–  А морс кто готовил?

–  Трикстер. Что-то не так?
– встревожилась Анита.

–  Ничего, уже все прошло. От этого морса голова раскалывается, как от доброй выпивки. Я знаю, в чем дело - там на дне был дождевой червяк, завязанный в узел. Кто-то бросил его в графин. Я думал, что это целебное включение, и не вынул. Какой-нибудь, думал, перчик или корень мандрагоры, похожий на червяка.

–  Трикстер невозможен, - в голосе Аниты зазвучало безнадежное неодобрение.
– Он шут, паяц, и вообще у него не все дома. Мы решили, что уж морс-то ему можно доверить. В общем, это символ, напоминание о змее, закусившей хвост. За неимением змеи он положил червяка…

«Держи карман шире, - подумал О’Шипки.
– Так-таки и шалость, да? Здесь пахнет заговором.»

Он отшвырнул остывающее одеяло и, не стесняясь Аниты, схватился за съехавший галстук, желая перезавязать его верным узлом. Костюм весь измялся, сорочка вылезла, ноги гудели. О’Шипки сверкнул глазами, и Анита поспешно вышла из комнаты. Тогда он снял ботинки и с наслаждением пошевелил вроде как пальцами, но больше носками. Он редко разувался, в подошвах таились кинжальные лезвия. О’Шипки встал, попрыгал и выполнил несколько упражнений. Тонус восстановился, мысли прояснились, и только во рту оставался отвратительный клюквенно-кольчатый привкус. Он принял стойку, атакуя медведя; для начала нанес ему в корпус сильнейший удар, но медведь был из крепких и выдержал. Брюхо вяло спружинило, и О’Шипки закружился по периметру комнаты, молниеносно выстреливая то руками, а то и ногами, словно сказочный черт.

Пастор с мозаики демонстративно глядел в сторону.

Очутившись возле двери, О’Шипки резко распахнул ее, пугая Аниту. Но та моментально взяла себя в руки и даже, как ни в чем не бывало, поправила прическу.

–  Как у вас принято выходить к столу?
– осведомился О’Шипки.

–  По-семейному, - Анита повела плечом.
– Никаких церемоний, если вы об этом.

О’Шипки хмуро посмотрел на свою одежду.

–  Не знаю, - произнес он в сомнении.
– Словно с сеновала.

Анита порылась в кармане халата и вынула огромные мужские часы на цепочке.

–  Будь мы на сеновале… Мы опаздываем, - она спохватилась, и голос стал строгим.
– Господин директор приготовил приветственную речь. Она сразу и вступительная, потому что после завтрака начнутся занятия. Ее нельзя пропустить, иначе вы ничего не поймете.

О’Шипки вздохнул и пригладил волосы.

–  Пойдемте, - кивнул он Аните.
– Посмотрим на вашего Трикстера.

–  Нашего Трикстера, - поправила его Анита.

Они стали спускаться по лестнице, по-прежнему жарко освещенной факелами. Утро наступило, но это никак не сказалось на переходах и галереях - разве что попрятались призраки, да и в этом уверенности не было. Анита шла первой; О’Шипки, грохоча каблуками, рассматривал ее фигуру и мысленно выговаривал Трикстеру за морс. Зачем он спал? Одна аватара отведала нектара - может быть, дело в этом. Вполне вероятная клоунада. К чему? «Разберемся», - пообещал О’Шипки неизвестно кому.

Они спустились в холл, где все было как запомнилось О’Шипки. Анита нетерпеливо остановилась и сделала приглашающий жест.

–  Просыпайся, - приказала она.

«Так-то лучше», - обрадовался О’Шипки, который раздумывал, как бы ему перейти на «ты». Работа в Агентстве приучила его к некоторой сдержанности в общении с незнакомыми людьми. При этом известного рода сочувственным панибратством жертвовалось ради попытки загладить оплаченный грех. О’Шипки не верил в грехи, ибо служил многим богам, и каждый хотел своего, не считаясь с другими, а те из них, что оперировали понятием греха, превосходили всех прочих капризностью и непостоянством, а главное - абсолютным отсутствием логики.

Он прибавил шагу, нагнал Аниту и шел с нею вровень до самой столовой. Оба остановились перед массивной дверью, похожей больше на ворота; из-за нее доносился отрывочный смех, слышался звон посуды и маловнятные увещевания: директорские, как удалось разобрать О’Шипки.

–  Приятного аппетита!
– пожелала Анита.

Она отвернулась, уперлась обеими руками в створки и разом толкнула. Из позолоченной залы хлынул свет.