– Нашатырь есть у вас?

– Вам на что? Вали! Вали!

– Для экономии.

– Это моя восьмерка. Что ты врешь? Для экономии?

– Да. Ну что же, есть, что ли?

– Это нашатырь-то?

– Да.

Лавочник пристально смотрит себе в карты и говорит:

– Нда. Вот что! Для и-кано-омии. Так, так. Самая подлецкая игра. Без двух. А нашатырю, похоже так, что нету. Ну, вздавай! Еще чего-с?

– Да будет вам играть!

– Ну!

– Сургуча две палочки.

– Есть. Алексей, подай сургуча две палки конторского. Иван Степаныч, садитесь с нами играть!

– Ну вас!

– Что ж такое? Мы на орехи.

– И на орехи не стану.

– Экие скупые! А у вас непременно деньги есть. Мое почтение!
– говорит лавочник кучеру.

Кучер молча подходит к прилавку и глядит на полки с товарами.

– Вам что?
– спрашивает лавочник.

– Идей-то у вас тут была, я гляжу, зеркила такая, круглая?

– А вон она.

Кучер берет зеркало и глядится в него. Письмоводитель роется в ящике с пряниками.

– Хороши, уж хороши! И глядеться нечего, - дружески говорит кучеру лавочник.

– Нельзя, - отвечает кучер.
– Влюбиться хочу.

– Не говорите! Уж мы сейчас видим, который человек в веселом духе. Это горничная-то? Хм. Девочка ничего.

– Девка убедительная. Одно слово, чего извольте.

– Так, так.

– Беспременно надо влюбиться. Типерь, главная вещь, как-никак расстараться песенник достать.

Входит мужик.

– Денис Иваныч!

– Что ты?

– Отпустите!

– Дугу оставь!

– Как же я без дуги поеду?
– Помилуйте!

– А мне что? Вас, чертей, жалеть нечего. Ну да ладно: бери дугу, скидавай зипун!

Мужик молчит, и все молчат, смотрят на него.

– М... Вот что, - про себя говорит мужик.

Молчание. Письмоводитель на прилавке раскалывает гирею орех.

– Так-то, - произносит мужик и чешет в затылке. Одно плечо у него начинает понемногу опускаться, зипун сползает с плеча...

Остановка.

– Скидавай! Скидавай! Нечего. Нынче, брат, не зима, не озябнешь.

Мужик вздыхает и шевелит губами, потом молча, потихоньку стаскивает зипун, бережно кладет его на прилавок и молча, в одной рубахе уходит.

– Ну, вздавай, - говорит писарю лавочник.
– Нет, я говорю, - подбирая карты, говорит лавочник.

– Да.

– Я говорю, эти мужичонки подлыи... Типериче, как вы полагаете, сколько у меня за ними денег пропадает? Сейчас провалиться. Пас. Я за него подушные 2 заплатил.

– Дела, - с орехом во рту, произносит письмоводитель.

– Вот по этой причине они мне все и подвержены. Ходи!

– Ну вас совсем! Прощайте!
– говорит письмоводитель.

– До приятного свидания.

Вернувшись с базара, гость и письмоводитель расстались. Письмоводитель пошел в контору, а гость отправился в дом. Проходя по двору, он увидел у крыльца несколько баб и мужиков. В дверях стояла молодая женщина в утреннем капоте и внимательно осматривала у одного мужика палец.

– Кто это?
– спросил гость у лакея.

– Барыня.

– Гм.

Гость подошел к крыльцу. Женщина, стоявшая в дверях, несколько растерялась, но сейчас же переломила себя и еще внимательнее припала к мужичьему пальцу.

– Погоди, вот я тебе спуску дам, - сказала она и вдруг вскинула глазами на гостя: он стоял прямо против нее и пристально смотрел ей в лицо. Он поклонился, она тихо сказала: "Здравствуйте" и уже совершенно твердо продолжала говорить с мужиком:

– Да нет ли у тебя занозы?

– Кто ее знает. Нет, мотри, вряд.

– Так ты приложи вот это на тряпочку, а дня через два опять приходи сюда!

– Сюда опять притить - понаведаться?

– Да, да, сюда опять приди!

– Ладно, приду.

– А у тебя что?

На пороге стоял мужик на вид толстый, но бледный, и тяжело дышал.

– Чем ты нездоров?

– Я, матушка, всем нездоров, хвораю давно.

– Что же ты чувствуешь? Знобит, что ли, тебя?

– Нету; знобу такова нету; ну и поту настоящего в себе не вижу.

– А ешь хорошо?

– Какo хорошо! В неделю вот эдакой чашечки кашицы известь не могу. Брюхо-то у меня - ишь ты!
– опухло. Хошь вшей на нем бить, так в ту же пору.

Гость взглянул на хозяйку: на лице у ней чуть-чуть передернуло один мускул, и опять все стало покойно, только она сейчас же торопливо спросила: