– Хорошо. Я посмотрю, - говорил гость, садясь за письменный стол.

– Читайте! Читайте!
– кричал, уходя, письмоводитель.

Гость, оставшись один, зевнул и начал перебирать газеты; но все это были старые номера, журналы тоже; да и ворочал-то он нехотя, лениво. На столе тут же попалось ему несколько русских и французских брошюр, вперемежку с пакетами мирового съезда 8 и безобразными тетрадками "Agronomische Zeitung" 9, разные счеты, ведомости, хозяйственные соображения, кое-как набросанные карандашом.

Впрочем, по мушиным следам и по загорелому виду листов заметно было, что бумаги писаны давно и разбросаны по небрежности. На стене, рядом с письменным столом, висели на крючках постановления, циркуляры, штрафные таксы за потраву и проч. В этом роде. На стульях лежали раскрытые коробки с бумагами, на диване валялась свежая неразрезанная книжка "Journal d'agriculture pratique" 10 и собачий ошейник. Гость потянулся в кресле и зацепил ногою под столом целый ворох "Русских ведомостей". Нераспечатанные пачки разъехались по полу. швырнув их ногою опять под стол, он встал и прошелся по комнате. Между тем становилось все темнее, так что уже с трудом можно было рассмотреть несколько фотографических портретов, висевших над диваном: лица всё были известные.

Гость сделал гримасу и, отвернувшись, неожиданно увидал в зеркале самого себя... Он вздрогнул - и начал всматриваться: на черном стекле тускло выступала тощая фигура с исхудалым лицом и неподвижным взглядом. Гость лег на диван и закрыл глаза.

Прошло четверть часа. Вдруг в доме поднялась суета. Кто-то пробежал со свечою в переднюю, собаки залаяли, к крыльцу подъехал шарабан в одну лошадь; в шарабане сидели двое: мужчина и дама. На крыльце слышались голоса:

– Кто?

– Не могу знать.

– Что ж ты не спросил?

Вслед за этим в кабинет вошел молодой белокурый мужчина и в недоумении остановился.

– Не узнал, - подходя к нему и протягивая руку, сказал гость.

– Ах, это ты, Рязанов! Я уж думал, ты и не приедешь. Ну, что? Ну, как ты? Дайте сюда огня!

Худ-то как, худ! Садись, что ли, я на тебя погляжу. Чай давай пить!

– Давай.

– Самовар скорее!
– крикнул хозяин; потом обнял гостя и посадил его на диван.
– Да ты рассказывай, как ты там в Питере? Что у вас там делается?

– Всё слава богу. Кланяться велели.

– Ну что ты врешь! Кто мне кланяется? У меня там ни одной собаки знакомой нет.

– Так чего ж тебе нужно?

– Ты мне вот что скажи: отчего ты не писал? В три года хоть бы слово! И не стыдно это тебе? А?
– говорил хозяин, усаживаясь рядом с гостем на диван, и еще раз спросил:

– И не стыдно?

– Нет, брат, не стыдно. Да что толку писать? Нынче эту манеру бросают совсем.

– Эх, ты! А еще сочинитель называешься, - смеясь, говорил хозяин.

– Так что ж, что сочинитель? Что ж мне - для тебя письма, что ли, сочинять?

– Зачем сочинять? Писал бы о том, что есть.

– Странный человек! А если нет ничего?

– Рассказывай, брат! Разве я не знаю, чтo у вас там делается.

– Ну, а коли знаешь, так чего ж тебе еще? Тоже ведь небось газеты читаешь?

– Это все не то.

– Нет, именно то, что тебе следует знать, а больше ничего знать тебе не следует.

– Все ты не дело говоришь, - смеясь и вставая, сказал хозяин.
– Да и я-то черт знает что спрашиваю. Человек с дороги, а я о литературе. Что же чаю? Постой, вот я свечи зажгу. Нет, это я очень рад, вот почему, - говорил он, шаркая спичкою.
– Поэтому я и путаюсь. Ты меня извини, пожалуйста!

– Ничего, - отвечал гость, ворочаясь на диване.
– Это даже хорошо, что ты путаешься.

Свечи разгорелись понемногу, осветились зеленые стены с темными портретами и две фигуры приятелей: один - сухощавый, черный, с длинными жидкими волосами и клиновидной бородою (Рязанов), - болезненно согнувшись, лежал на диване и серьезно всматривался в другого - белокурого, свежего молодого человека (Щетинина), вдруг неожиданно задумавшегося и неподвижно остановившегося с догоревшею спичкою в руке.

– Что задумался?
– наконец спросил гость.

– Кто? Я? Нет, ничего. Это так, - ответил Щетинин, вздохнул и прошелся по комнате; потом круто повернул к Рязанову и, засунув руки в карманы своего пиджака, сказал:

– Ведь это, знаешь, что? Живешь здесь один, людей не видишь, ну и забудешься как-то; а вдруг вот услышишь такое слово, одно какое-нибудь слово, ну и пошло, и начнут подыматься старые дрожжи.

Гость молчал. Щетинин раза три прошелся из угла в угол, опять остановился перед гостем и торопливо заговорил: