– Нет, ведь я тебе рад, очень рад!
– он протянул гостю руку, крепко пожал ее и подсел к нему с ногами на диван.
– Ну, теперь рассказывай! Говори, - что и как там у вас. Худ-то ты как, э! Брат.

– Что ж делать, - равнодушно ответил гость.

– Вот что ты мне скажи, - подвигаясь ближе, вполголоса спросил Щетинин: - признайся, зачем ты сюда приехал?

– Как зачем? Ведь ты знал же, что я воздухом хочу лечиться. Сам же звал меня.

– Звал-то я звал, да я думал, что у тебя еще какая-нибудь цель есть, кроме воздуха.

– Нет; никакой у меня цели больше нет. Вот с тобой кстати повидаться.

Щетинин пристально смотрел гостю в глаза.

– Правду ты говоришь?

– Гм! Что ж ты меня спрашиваешь, правду ли я говорю? Если я не хочу тебе сказать, так не скажу, как ты меня ни спрашивай, как ни вытаращивай на меня своих проницательных взоров.

– Я думал, что ты скажешь.

– Напрасно думал... А если тебе очень уж так захотелось узнать, зачем я приехал, так ты сам старайся выведать, выпытывай поискуснее: заводи разговоры о таких предметах и замечай или пьяным меня напой. Мало ли средств... Может, и узнаешь.

– Ну, понес опять! Ты, я вижу, все такой же.

– Все такой же, брат.

– И не надоело это тебе?

– Что ж делать-то? Может, и надоело, да делать-то нечего, не переделаешься.

– А вот я так переделался.

– Ты?

– Да. Что ж, это тебя удивляет?

– Нет, не удивляет. А жена твоя где?

– Ей что-то нездоровится. Она, должно быть, уж легла. Ах, да! Вот ведь я забыл совсем, что тебе нужно приготовить ночлег. Там во флигеле есть комната, да нужно ее прибрать. Ты тут посиди пока!

– Посижу.

Щетинин ушел, гость встал с дивана и начал разминаться, прохаживаясь и покачиваясь из стороны в сторону.

В кабинете стало прохладнее; в открытые окна тихо плыл пропитанный весенним запахом березы вечерний воздух, весь наполненный комариным пением и далекими отголосками разных вечерних звуков.

Минут через пять вошел Щетинин.

– Здесь ничего, жить можно, - сказал гость, продолжая ходить.

– А я уж и не знаю, хорошо ли, - привык. Должно быть, в самом деле хорошо.

– Хорошо. А дети есть у тебя?

– Что это ты вздумал? Нет, брат, у меня детей; да и слава богу, что нету пока. Прежде

нужно им приготовить кое-что, нужно гнездо свить.

– Какого же тебе еще гнезда?
– спросил гость, показывая рукою вокруг себя.
– Или ты, может быть, намереваешься для каждого по курятнику выстроить?

– Нет; а вообще я такого мнения на этот счет, что обязанность родителей приготовить для детей кое-какие средства; ну, воспитание там... Нужно же подумать обо всем заранее.

– Да, - как бы соображая, говорил гость, продолжая ходить.

– Да; это похвально. Ну, и что же, - спросил он, - успешно идет заготовка?

– Ничего. Понемножку. Нельзя же вдруг.

– Нельзя. Конечно. А как же теперь эти...
– спросил гость, останавливаясь перед Щетининым и показывая пальцем, - эти запасы по отдельным ящичкам разложены: это для Машеньки, а это для Николеньки, или так все вместе?

– Да что ты в самом деле!
– шутя закричал Щетинин.
– Смеяться, что ли, надо мной приехал?

– Нет; это я вспомнил, - усаживаясь на диван и улыбаясь, продолжал гость, - мать у меня была женщина чадолюбивая и аккуратная, скопидомка была; так вот она, бывало, как только родится у ней дочь, сейчас же и начинает ей приданое копить, и для каждой дочери особый короб предназначался. Ну, и все это идет ничего. Только как, бывало, которая-нибудь из них заспорит, видит мать, что дело плохо, не переспоришь, - "Постой же, говорит, сука, вот ты у меня без приданого насидишься!" сейчас возьмет и все тряпье из короба непокорной дочери и переложит к покорным. Ну, и драки же бывали у сестер из-за этого! Неимоверные драки! Только один отец и помирит, бывало: возьмет да у всех трех приданое-то и пропьет.

После этого рассказа и гость, и хозяин помолчали.

– А все-таки, брат, что ты там ни толкуй, а без этого нельзя, - наконец заговорил Щетинин.

– Без чего нельзя?

– Да без того, чтобы не копить.

– Ну, это кому как. Одному нельзя не копить, а другому нельзя не пропить. Это, брат,

дело полюбовное.

– Да нет; постой!
– перебил его Щетинин.
– Совсем ты не то говоришь. Понимаю я, понимаю; да только вовсе я не такой человек, как ты думаешь.

– Какой же ты человек? Ну, рассказывай!