— Ты поссорился с директором?

— Отнюдь нет.

Он не блефует. Напротив, ведет себя просто и естественно. Он просто не хочет говорить об этом, вот и все. Инцидент кажется ему уже таким давним! Лицей внезапно отступает вглубь пространства и времени. Перед глазами Ж. П. Г, снова встает директор с его постриженными бобриком волосами, как возникают перед нами иногда лица, встреченные в былые времена.

— Что же все-таки произошло?

Элен ставит на стол бутылку пива, Ж. П. Г, наливает себе полстакана, вытирает усы и, вздохнув, поясняет:

— Нелепая история. Я машинально закурил папиросу. Тут можно лишь рассмеяться или пожать плечами, но г-жа Гийом не делает ни того, ни другого.

— В классе? — ужасается она.

— В классе.

Он выпил на один аперитив больше обычного, так как на этот раз задержался в кафе. Всего вышло три перно. Но он не пьян. Алкоголь лишь укрепил неуверенность Ж. П. Г, в подлинности того, что его окружает.

Он не сумел бы точно объяснить, в чем проявляется эта неуверенность. Например, несколько дней тому назад, сидя за тем же столом, он не сомневался, что стол деревянный, что люди, сидящие вокруг, составляют его семью, что он проведет с ними остаток своих дней, что дом принадлежит ему, а иметь собственный дом — это счастье; никогда ведь не знаешь, как повернется жизнь.

Сегодня все иначе. Ж. П. Г, сидит на том же самом месте, но вот-вот начнет этому удивляться. Он смотрит на жену, слышит ее голос и не видит никаких оснований жить именно с ней, а не с другой женщиной.

Сейчас разразится семейная сцена. Она неизбежна.

Это знает Антуан. Это известно Элен. Г-жа Гийом собирается с силами.

Ж. П. Г, все безразлично. Он доедает кролика, — кролик просто превосходный! — время от времени бросая взгляд во двор, где ограда так и сверкает на солнце.

Это он побелил ее на Пасху, в светлый понедельник, и в этот же день белые крупинки припорошили ему усы.

— Что ты собираешься делать?

— Еще не знаю. Директор не скрыл, что проступок мой весьма серьезен. Он хочет поговорить с тобой прежде, чем писать рапорт.

— Со мной?

— Да, — равнодушно подтверждает Ж. П. Г.

Впрочем, он знает, чем руководствуется директор.

Во время разговора тот непрерывно приглядывался к Ж. П. Г., спрашивая себя, не свихнулся ли малость учитель немецкого языка. Антуан задает себе тот же вопрос.

Должно быть, среди учеников прошел слух, что Ж. П.

Г, спятил.

— Ты сделал это нарочно?

— Что?

— Закурил в классе.

— Нет, просто думал о другом.

— Ты думал о другом и когда брал из банка две тысячи?

— Мне они были нужны.

— Интересно, зачем?

Она нервничает, он совершенно спокоен.

— Этого я не могу тебе сказать.

— И ты полагаешь, что будешь брать мои деньги, даже не ставя меня в известность?

— Деньги не твои.

— Не мои? Посмей только повторить, что эти деньги не из моего приданого!

Ж. П. Г, вздыхает. Он предвидел, что дойдет и до этого, но ему не хочется обмениваться колкостями. Однако уклониться от неприятного разговора невозможно.

Г-же Гийом лучше бы не настаивать на выяснении отношений, но она закусила удила. И тогда Ж. П. Г, тем же равнодушным тоном выкладывает все. Напоминает, в частности, что после женитьбы оказался дочиста ограблен.

Старый полковник попросту обокрал его! Обещал, что даст за дочерью десять тысяч франков. Не считая, разумеется, мебели и прочего, что девушка всегда приносит в дом, выходя замуж.

В последнюю минуту полковник сказал:

— Десять тысяч пойдут на создание вашего семейного очага.

Он не дал им ничего, кроме кое-какой рухляди, загромождавшей дом. Более того, десять тысяч франков оказались в ценных бумагах, и бумаги эти, как выяснил Ж. П. Г., отправившись в банк, стоили не больше шести тысяч четырехсот пятидесяти франков.

— Шесть тысяч четыреста пятьдесят франков! — повторяет он.

Г-жа Гийом начинает плакать. Антуан непроизвольно шмыгает носом.

— Ты всегда ненавидел моего отца, — ноет г-жа Гийом.

— Не правда.

— Ты и меня ненавидишь. Ты всех ненавидишь. Ты любишь только себя.

За восемнадцать лет супружеской жизни между ними произошли только две столь же бурные сцены, одна — при появлении на свет Антуана, когда Ж. П. Г, в самый разгар родовых схваток заснул в гостиной.

— Папа, замолчи! — вмешивается Элен, всегда старающаяся все уладить миром.

— Я только этого и хочу, но твоя матушка…

— Я не желаю говорить при детях.

— Вот и не говори.

— Рано или поздно они узнают, что у их отца любовница. Зачем тебе иначе понадобились бы две тысячи франков? И почему ты вдруг стал курить папиросы с золотым ободком?