Цыганок посмотрел на полицейских. Тот, что привел его, сидел возле буржуйки, дымил махоркой и уныло смотрел на огонь. Розовощекий детина и одноглазый сидели за столом и лениво шлепали засаленными картами. Детина ругал какую-то старую Акулину, которая спрятала от него самогонку.

Потрескивали дрова в буржуйке, ровно гудело пламя.

Внезапно игроки за столом перешли на шепот. До Цыганка долетело одно слово - "Сталинград". Лица полицейских вытянулись. "Ишь, как хвосты поджали! Боятся, гады! Подождите, боком вам все вылезет!"

Цыганок глянул в окно. От колодца шла с коромыслом женщина. От солнца вода в ведрах сверкала малиновыми зеркальцами. Ване захотелось пить.

– Дяденьки, дайте воды!
– тихо попросил он.

– Смолы напейся!
– кинул через плечо одноглазый.

– Зачем ты так, - поднялся со скамьи тот, что привел Ваню, и подал кружку с водой.
– Как-никак, а и он человек... Пей, сирота.

– Спасибо вам, дяденька!

– Что же это ты, сирота?
– посочувствовал полицейский.
– Совсем лица на тебе нет.

– Заболел я, - пожаловался Ваня.

По улице шла машина. Вот она мелькнула за окном. Мотор взревел и умолк. Затопали ноги на крыльце.

Вместе с клубами пара в помещение ввалились офицер и солдат. Полицейские вскочили со своих мест, Офицер осмотрелся вокруг, брезгливо поморщился.

– Где есть киндер? Бистро, бистро.

– Вот он, господин офицер!
– подскочил к перегородке одноглазый.
– С утра сидит. У нас надежно, у нас не удерет.

Офицер подошел к Ване, окинул его равнодушным взглядом. Повернулся к солдату, гревшему руки над буржуйкой, махнул кожаной перчаткой.

– Ганс!

Солдат шагнул к перегородке, взялся за барьер. Не поднимая головы, Ваня чувствовал на себе его острый взгляд. Вот немец переступил с ноги на ногу, тихо кашлянул. На полу рядом с солдатскими сапогами появились хромовые.

– Цыганок!

– Это вы у меня спрашиваете?

– Ты Цыганок? Фаня Дорофееф?

– Да что вы, господин офицер! Я Мануйкин. Иван Мануйкин. У меня мамка померла...
– Ваня всхлипнул, опустил голову.
– Я совсем заболел... Отпустите меня отсюда, господин офицер...

– Ти-хо!
– поднял руку гитлеровец и взглянул на солдата.
– Ганс!

Солдат холодными пальцами взял Цыганка за подбородок. Они встретились взглядами.

У Вани перехватило дыхание, острой болью резануло в животе. Казалось, кто-то пырнул его ножом.

По лицу солдата скользнула легкая, едва заметная усмешка. Блеснул золотой зуб.

Солдат смотрел Цыганку в глаза. "Узнал, гад! Ухмыляется... Но почему он молчит?"

– Ну?
– офицер ударил перчаткой по плечу солдата.
– Он?

– Найн.

Офицер повернулся к Ване, вдруг схватил его за левую руку.

– Показывайт!

Цыганок застонал от боли, затопал по полу ногами. Гитлеровец сорвал с его руки рукавицу.

– О-о! Кто калечил твой рука?

– Кто, кто, - заплакал Ваня.
– Ваши солдаты, вот кто. Я хотел кушать и стащил банку консервов. Они поймали меня, зажали руку дверью...

– Правильно делайт, - усмехнулся офицер.
– Надо за кража рубить вся рука.

Офицер что-то сердито сказал солдату, крутнулся на месте и направился к выходу. У двери остановился, начал натягивать перчатку.

– Полицейский, мы поехаль далеко дерефня. Малшик не выпускайт. Зафтра мы забирайт его. Фы отвечайт свой голофа.

Солдат с золотым зубом шагнул вслед за офицером через порог.

Глухо заворчал мотор. Машина уехала.

Одноглазый сплюнул, повернулся к Цыганку.

– У-у, щенок! Еще не хватало головой за тебя отвечать! И на кой черт ты притащил его сюда, Кондрат?

– Чего горло дерешь?
– огрызнулся конвоир Вани.
– Привел, привел... Дурак был, что привел!

3

На ночь Цыганка поместили в крестьянской хате. Она стояла почти в конце улицы, посреди большого заиндевевшего сада.

Хозяин хаты, одинокий, как понял потом Ваня, сгорбленный старик, с разрешения полицейского Кондрата налил Цыганку горячего борща из кислой капусты, отрезал большую краюху хлеба. Но как ни был голоден Ваня, еда не лезла ему в рот. И все же он немного подкрепился, а потом даже придремнул, сидя за столом.

Одноглазый, который сменил Кондрата, как только переступил порог хаты, сразу же заорал: