– Я схожу!
– оживилась вдруг Шура.

– Куда же в такой ливень?.. Да и напрасно!.. Да и не нужен теперь Мочалов, тем более, что... Ну зачем? К чему?

– Я пойду!
– решительно повторила Шура.

Максим Николаевич вынул записную книжку, написал на листочке: "Признаки жизни еще есть. Посоветуйте, что делать дальше".

Шура спрятала листочек и храбро вошла в ливень, а он погнал Женьку домой.

Это была первая гроза и первый ливень за весну и лето. Молнии и гром были так часты, что забылось уж, когда начались они, и не думалось уж, что когда-нибудь кончатся. Но каждый шаг в стене сплошного дождя и в промокшей на четверть, точно для печника приготовленной глине был тяжел, а Женька не понимала, зачем ее гонят теперь куда-то, и несколько раз возвращалась снова в сарай, и долго бился с нею Максим Николаевич, пока поняла она, что хоть и гроза и ливень, а идти почему-то надо... Может быть, вспомнила она, как купалась в море?.. То и дело встряхивалась она, фыркала, мотала курносой головой, а хвост выкручивала кольцом. Маленький Толку таращил глаза и крупно дрожал.

У ворот Максим Николаевич столкнулся с высокой женщиной, покрытой от дождя мешком, и не сразу узнал, что это - Ольга Михайловна, и испугался, что она здесь, - так далеко от тела Мушки.

– Вы?.. Что это?.. Куда?..

– За доктором... Она жива еще... пульс есть...

– Да ведь я сказал уже Шуре, - она пошла!.. Идите домой, пожалуйста!.. Пусть бы уж я один мок, нет, надо еще и вам было!

– Вы, правда, ее послали?

– Она сама вызвалась идти, - сама!.. Идите скорее домой, не стойте!

– Пульс есть... И сиделка говорит, что есть...

И она еще что-то говорила о пульсе, камфаре, ванне, а Максиму Николаевичу стало вдвое труднее идти, и он не выдержал и сказал:

– Панихиду какую - а?
– правит земля по нашей Мушке!

Войдя в комнаты, еще весь мокрый, так что бойкими струйками бежала с него вода на пол, он спросил сиделку:

– Неужели есть пульс?

Та подняла левое плечо к уху и сделала губами и глазами свой древний жест, но вдруг изменилось ее лицо, и она ответила твердо:

– Да, есть пульс!

Это - она увидела - входила Ольга Михайловна.

Глаза у Мушки были такие же, как и раньше, - левый уже, правый шире, но на левой щеке заметил Максим Николаевич тусклое красное пятно: это, борясь с синюхой, Ольга Михайловна содрала здесь кожицу жестким, шершавым одеялом.

Максим Николаевич подумал: "Могло ли быть такое пятно у живой?" Взял Мушкину руку, долго ждал, не появится ли пульс, - не было пульса.

– Все-таки это ни в коем случае не холера, - сказал он сиделке, и та оживленно согласилась:

– Боже сохрани!.. Посмотрели бы вы на холерных, как у них меняются лица!.. Одни скулы да нос!.. А это - ничуть не изменилось...

– К Мочалову послали?
– спросила Ольга Михайловна.

– К Мочалову.

И он пошел переодеться.

За Ольгу Михайловну было ему страшно. Он видел, что она только сбросила с себя мешок, но как будто не чувствовала промокшего хоть выжми платья, в котором похожа была на утопленницу, только что спасенную.

Когда, переодетый, он вышел из своей спальни, она встретила его искательными словами:

– Грудка теплая... и животик... только ноги холодные.

– Бутылки лежат?
– спросил он, чтобы как-нибудь отозваться, и добавил строго, как только мог: - Сейчас же перемените платье!.. Нужно было выходить на дождь!

И добавил еще:

– Залило, конечно, весь погреб... Там что стояло?

Она долго думала и сказала:

– Много...

И тут же:

– А Шура бегом побежала?

– Бегом.

– Значит, скоро должна прийти.

И правда, едва она успела переменить платье, как прибежала Шура.

Ливень уже сменился мелким дождем, и гроза далеко продвинулась над морем.

– А Мочалов?
– спросила Шуру с порога Ольга Михайловна.

– Он сказал, что ему незачем идти... Спросил: - Сиделка есть?
– Я сказала: - Есть.
– И пусть, говорит, что делала, то и делает... Если есть еще камфара, то камфару...

– Есть еще камфара, сестрица?

– Две ампулы.

– Впрысните, ради бога!.. Почему же он сам не пошел?

– Как раз в это время дождь сильный-сильный шел!

– Что же, что дождь? Девочка должна, значит, умереть, потому что дождь?

– Не потому, что дождь, а потому, что смерть!
– медленно сказал Максим Николаевич.
– Это не болезнь к нам пришла, а она сама - ее величество Смерть!.. Переоденьте, пожалуйста, Шуру во что-нибудь, Ольга Михайловна, а то и она заболеет... И покормить ее надо...

Ольга Михайловна помогла сиделке сделать инъекцию и только тогда пошла в кладовку найти что-нибудь Шуре, а Максим Николаевич сказал сиделке: