– Вы думаете, все-таки заразилась?

– Инфекция! Несомненно!.. Здоровенная!.. У меня был подобный больной на днях, мальчик лет тоже двенадцати, - крепкий такой малыш... И вот, - те же самые признаки... Горло и слабый пульс... Определил я, как скарлатину, но просто уж так: вижу, что не жилец...

– Умер?

– На другой же день.

– Так вы думаете... и... и... Мушка наша... тоже?
– едва проговорил, просто вытолкнул из себя слова, чувствуя, что начинает дрожать.

– Безнадежна, - сказал Мочалов, закуривая папиросу.
– Вам это говорю... матери бы не решился...

Максим Николаевич долго смотрел, пораженный, на огонь его папиросы, на крупные руки, на сизые щеки с лапками около помытых глаз, - сказал он это страшное слово или ему почудилось?

Мочалов непроницаемо курил, затягиваясь и скашивая глаза к носу.

– Да неужели же умрет Мушка?
– с усилием переспросил Максим Николаевич, точно во сне.

– По-моему, безнадежна!
– тем же словом, но как будто не то же самое, как будто "умрет", но как будто и не умрет, не "совсем умрет", не "окончательно умрет", сказал Мочалов и добавил: - Надо послать за Шварцманом.

– Кого же послать? Послать некого... Я сейчас сам.

Он взял было шляпу, чтобы идти, как к самой террасе неслышно подошла босыми ногами Шура; увидев Мочалова, она робко остановилась.

– Ты к Мушке, Шура?
– спросил Максим Николаевич.
– Мушка очень больна.

Шура испуганно и безмолвно сложила перед собою руки. Вышла Ольга Михайловна и сказала укоризненно:

– Ты ее из колодца водой напоила!

– Ведь из этого колодца и мы пьем и многие пьют, - почти прошептала Шура.

– Вот потому-то, что многие... Шура, сходи ты за доктором Шварцманом... Очень плохо Марусе!

– Сейчас!
– И бросилась бегом Шура.

Спустя минуту сказал Мочалов:

– Можно бы пока камфару попробовать... Есть камфара?

– Вот!.. Вот именно!.. Я вчера ведь говорил Шварцману!.. Ольга Михайловна!
– заспешил Максим Николаевич.
– Вы вчера не принесли камфару!

– А разве была прописана камфара?

Она помертвела от испуга: еще нужно было что-то сделать для Мушки ясно, что самое важное - и она не сделала.

И в ридикюле, шаря там дрожащими пальцами, она долго искала клочок с прописанной камфарой, но клочка этого не было... И на столе не было.

– Значит, Шварцман забыл прописать!.. Бегите за Шурой! Максим Николаич! Ради бога!.. Пусть она возьмет в аптеке!

– Пока дайте ей портвейну!.. Я сейчас!
– бросился с террасы за Шурой Максим Николаевич; но Мочалов остановил:

– Раз есть вино, камфары не надо... Дайте ей портвейну: все равно.

Услышав уже "безнадежна", Максим Николаевич понял и это "все равно" и с режущей болью в сердце слушал, как из комнаты Мушки доносился голос Ольги Михайловны:

– Выпей, разожми зубки!.. Дорогая Марусечка, выпей!.. Ты узнаешь свою маму?.. Выпей - это вино!.. Дорогая моя доченька, выпей! Марусечка, выпей!..

Настойчиво мычала Женька, очень удивленная тем, что ее не выводят пастись и не доят, хотя сами уже встали, ходят и говорят. Широкогрудая, она ревела, как лев, все нетерпеливее и изумленнее, и Максим Николаевич схватил доенку и пошел к ней.

Было заведено так, чтобы каждый из них троих мог при случае выдоить Женьку, - мог и Максим Николаевич, однако доил он теперь ненужно долго. Перестало уж капать молоко из доек, а он все медлил выходить из коровника, где было прежнее, бездумное, простое, туда, где теперь новое, имеющее страшное имя: безнадежна.

И, сидя за доенкой, он слышал, как Ольга Михайловна подробно рассказывала Мочалову про Мушку, - как она пила ледяную воду из глубокого колодца и как потом купалась в море, недалеко от устья речки.

– По этой речке мало ли что плывет в море?.. Может быть, ныряла, хлебнула нечаянно воды с микробами...

А Мочалов отзывался равнодушно:

– Конечно, все может быть.

И, убрав, наконец, молоко, Максим Николаевич выгнал Женьку пастись, и, неизвестно почему, вдруг все, что он увидел со своей горки: и море внизу в блестках и переливах, и легкие лиловые горы, и приземистый дубнячок около, все показалось так ошеломляюще прекрасным, что тут же подумал он:

"Как же Мушка?.. Вот уже не видит ничего этого Мушка! И не увидит больше... Неужели же не увидит?.. Что же это такое? Зачем?.."

И разве можно было на это даже самому себе ответить: "Так себе... Незачем... Просто так... Без причины, без цели... Безо всякого смысла..."

11

И вновь Шварцман.

Он появился из-за горки в полосатой рубахе, забранной в серые брюки, грузно идя за семенившей Шурой, и Максим Николаевич встретил его.

– Ну что?
– спросил, отдуваясь, Шварцман, кстати снимая каскетку и вытирая пот с лысого лба платком.
– Как наша больная?