– Где же мы возьмем двадцать миллионов?
– с тоскою в голосе спросил Максим Николаевич.

И криворотый ответил:

– Можно, конечно, и в общей схоронить и совсем, конечно, безо всякого гроба...

Но испугалась Ольга Михайловна:

– Нет! нет! Как можно!

– Да, разумеется... Человек их шесть или восемь собирают... какие раньше управились, те должны очереди своей ждать... в часовне, на кладбище...

– Кого ждать?

– Пока число соберется... Тогда уж собча их закапывают...

Криворотый говорил спокойно, и необычайно спокойный после молний, грома и ливня выдался вечер.

Солнце зашло уже. Настали мягкие сумерки, и весь мягкий, в мятой, мягкой сумеречно-серой рубахе, ремешком подпоясанной, стоял какой-то Павел Горобцов, временно гробовщик и могильщик, и верхняя часть его лица с серыми глазами исподлобья была совершенно серьезна, а перекошенная нижняя часть точно все время ехидно смеялась. Показалось Максиму Николаевичу даже, что он и не криворот, только в насмешку так сделал, а он говорил гнусаво:

– Вы, конечно, люди верные... Если день-два, я обождать могу...

– Ну и пусть делает, - вмешалась Ольга Михайловна.
– Толкушку продадим, кур, - как-нибудь соберем двадцать мильонов...

– Главное, мне длину гроба надо, - какого роста она, покойница?.. Так если на два с четвертью, я думаю, хватит.

– Вполне, - сказал Максим Николаевич.

– Тогда у меня готовый есть... Завтра утром сюда доставлю... Потом могилку пойдем копать...

Шлепнул картузиком и ушел... А они двое еще с минуту сидели оцепенелые: началось!

Когда вымылись оба на кухне и переоделись в самое новое, что нашлось, стало уж темно, но тишина продолжалась.

Пошли на соседнюю пустую дачу, - не туда, где паслась Женька, а ближе, но где в доме тоже не было дверей, - зажгли спичку, осмотрелись...

– Да-а-а!
– сказал Максим Николаевич, вздохнув.
– Может, просто посидим на крылечке... как-нибудь скоротаем ночь...

Но сидеть рядом и молча слушать молчащую ночь показалось еще более жутко. Лучше все-таки было забиться в темный угол былого жилья, укутаться чем-нибудь с головой и зажать веки... Только чтобы забыть на время: было не было, жива - мертва... хоть бы на час забыть.

Это была жуткая ночь.

Ольга Михайловна лежала неслышно, и Максим Николаевич боялся даже представить, что в ней творилось теперь, только думал: "Ей бы сонных капель каких-нибудь... брому бутылку... не догадались прописать врачи..."

Вот она зарыдала глухо и длинно: про себя.

– Ну что же делать? Нечего делать!
– говорил он, слушая.
– Везде ведь смерть... Во всей России...

– Какое дело мне до всей России?
– вскрикивала она.
– Отдаст мне она ребенка?.. Если бы мы уехали вовремя из России этой, Мурка была бы жива-а-а-а!..

– Будем думать, что суждено так... Суждено, и все... И куда бы мы ни уехали... Ничего мы в этом не понимаем, а кого-то виним... Некого винить...

Но у нее были свои счеты с судьбой, запутанные длинные женские счеты:

– Отчего же когда в Екатеринославе нас обстреливали гранатами, и ничего?.. А закупорка вены?.. Ведь как трудно было ехать, как трудно, а хоть за два часа до заражения крови да приехали же!.. И ведь там видно было, что больна, и серьезно, а тут... Утром еще вчера не обратили внимания, а она... Она уж вечером говорить не могла... Радости сколько у нее было, когда я Женьку купила - пригнала... А это я... ей... смерть... смерть ее пригнала... Если б я не послала ее купать Женьку!.. Отчего вы не отсоветовали?..

– Почем же я знал?..

– Да, вам, конечно, все равно было... Вы же над ней смеялись тогда, что не нашла иголки... Это через вас она мне сказала: "Мама, я не могу так больше жить"... Мне ее жалко стало, я и говорю: "Поди искупай Женьку"...

И вдруг, подняв голову:

– Она отравилась!

– Ну что это вы!.. Чем? Как?.. Зачем?..

– Отчего же она так сказала?

– Больна уж была, я думаю... вот и сказала.

– Она была, конечно, больна... Я еще третьего дня заметила: лицо красное и ела мало... Это тиф у ней был... Брюшной тиф. Или сыпной... Если бы не пила она холодной воды потная!.. Если бы не купалась!

– Но ведь не было никакой сыпи!..

– Для сыпи рано еще!

– Значит, для смерти еще раньше.

– Если б была камфара!.. Я помню брюшной тиф у брата... Вот так же ходил, как и Мурка, до последнего дня, а потом сразу выше сорока... Фельдшер один спас: целую ночь перед кризисом дежурил, и все камфару!

– Значит, вы знали про камфару?.. Отчего же вы не взяли в аптеке?

– Я взяла все, что он прописал, этот Шварцман!.. Он вон я аспирин прописал при холере!.. Я и аспирин взяла!.. А отчего же вы не прочитали даже его рецептов?.. Вы все о политике с ним рассуждали, нашли время!.. Если б вы тогда прочитали...